velikol.ru
1 2 3 4

Лихачев Д. С. Текстология (на материале русской литературы X – XVII вв.) СПб., 2001г.


Глава I

РАБОТА ДРЕВНЕРУССКОГО КНИЖНИКА

Общие замечания о работе древнерусского книжника

Мы видели выше, что механистические теории в текстологии строятся на представлениях о том, что текст живет как бы самостоятельной и независимой внутренней жизнью, что достаточно изучить текст и только текст, чтобы разобраться во всех взаимоотношениях отдельных списков по пути восхождения к архетипам.

Нет ничего более ошибочного, чем эти представления о внутренних за­кономерностях развития текста.

Нет текста вне его создателей, как и нет литературы вне писателей.

Чтобы восстановить историю текста того или иного произведения, надо вообразить за ним древнерусского книжника, надо знать, как работал древ­нерусский книжник, проникнуть в его психологию, знать его цели, идеоло­гические устремления, знать «механизм» ошибок. Надо вообразить себе за текстом и за его изменениями человека, который этот текст создал, вносил в него вольные или невольные изменения. Текстология имеет дело прежде всего с человеком, стоящим за текстом. И чем конкретнее окажется этот человек, чем больше у него будет индивидуальных особенностей, отложив­шихся в тексте, тем достовернее выводы текстолога. Поэтому текстолог обязан иметь научное воображение, должен быть чуток ко всему индивиду­альному.

-62-

Историю текста произведения нельзя представлять себе в виде истории его механических изменений, как смену вариантов и разночтений. История текста произведения — это прежде всего история работы над ним древне­русских книжников. Я говорю «книжников», а не «переписчиков» или «пис­цов», так как древнерусские книжники далеко не всегда выступали как про­стые копиисты текста; они вносили в текст очень часто сознательные измене­ния, создавали новый текст на основе нескольких списков или исправляли тот текст, который им доставался от предшественников.

Текстолог обязан не только заметить то или иное изменение текста, но и объяснить его, при этом конечное объяснение изменений текста — только в человеке, стоящем за этим объяснением.

Без объяснения изменений текста нет и самих изменений, ибо сущность изменения текста заключается только в сознательной или бессознательной деятельности людей. Бывают, кроме того, и такие случаи, когда текстолог видит ошибку там, где ее нет (чаще всего из-за ограниченности своих сведе­ний по истории языка). Значит, чтобы быть полностью уверенным, что перед ним именно описка, а не особая форма слова, не сознательный пропуск или сознательное повторение, он должен доискаться — почему эта ошибка про­изошла.

Мы не имеем до сих пор обстоятельного исследования о древнерусских книжниках: кем они были, на каких условиях производили они переписку или работу над текстом, каковы были взаимоотношения между заказчиком и исполнителем работы, как постепенно развивалось ремесло книжника, в какой мере росла «товарность» этого ремесла, производство книг на рынок, особенности книжного рынка в Древней Руси и т. д. Отдельные наблюдения в этой области и собранные материалы касаются по преимуществу профес­сиональных переписчиков, но ведь работа над рукописями производилась не только ими. Практически текстолог имеет дело с текстами, созданными са­мыми различными типами книжников: от авторов до простых копиистов. Но между теми и другими было множество градаций «книжных делателей»: тех, кого литературоведы называют редакторами текста, составителями лето­писных или каких-либо других сводов, стилистических правщиков и т. п. Каждый книжник Древней Руси на свой лад относился к тексту и по-своему его изменял. Под пером книжника текст в той или иной степени получал ча­стицу его индивидуальности, претерпевал изменения от больших и созна­тельных до совсем ничтожных, вызванных лишь простой невнимательнос­тью. Но «индивидуальность» писца была разная в различных случаях. К бо­гослужебному тексту он мог относиться по-одному — допустим, только рабски его копируя или «исправляя» его по другим текстам, к летописному же тексту он мог относиться по-другому, гораздо свободнее, вставляя в него куски собственного сочинения или сочинений других летописцев. Следова­тельно, «индивидуальность» книжника сталкивалась с «индивидуальностью» текста. Но средневековый книжник не оставался наедине со своим текстом: его окружали другие книжники, совместно с которыми он мог по частям пере­писывать свой текст, над ним иногда стоял заказчик, предписывавший ему то

-63-

или иное отношение к тексту, он сам принадлежал к определенной социаль­ной среде или работал для определенной среды — рукопись имела идейное назначение, предназначалась для использования ее в той или иной обста­новке. Наконец, средневековый книжник работал в определенной историче­ской обстановке, имел свои убеждения, свой круг начитанности и «наслышанности» и т. д. и т. п. Все это обязан учитывать текстолог. Вот почему знания текстолога не могут ограничиваться одной какой-либо областью. Чем шире знания текстолога и чем «мобильнее» он ими пользуется, чем шире круг тех объяснений, которые он может привлечь к своей работе, — тем успешнее он работает. Текстологи, пытавшиеся ограничиться механи­ческим анализом разночтений и только на этом анализе строившие взаимо­отношения списков, до крайности сужали свои возможности.

В нашу задачу не может входить всестороннее рассмотрение всех тех сведений, которые могут пригодиться текстологу в его исследованиях. Со­средоточим свое внимание на самом процессе работы древнерусского книж­ника с той целью, чтобы дать представление о разнообразии явлений в этой области, которые должен учитывать текстолог.

^ Процесс письма

Заглянем через плечо древнерусского книжника. Он сидит на «стульце», положив рукопись на колени1. Рядом с ним на низком небольшом столике письменные принадлежности: чернильница и киноварница, малень­кий ножик для подчисток неправильно написанных мест и чинки перьев, пе­сочница, чтобы присыпать песком непросохшие чернила. Он пишет не в пе­реплетенной книге2, а в отдельных тетрадях, т. е. согнутых в два, в четыре раза листах пергамена или бумаги, которые только потом переплетают в кни­гу, и иногда очень нескоро. Поэтому, если книга не сочинялась, а только пере­писывалась, одну и ту же книгу могли писать одновременно несколько пере­писчиков: один писал ее первые листы, другие — их продолжение (в уже переплетенных книгах обычно не писали: писали на листах, которые затем переплетались).

Если писцы писали не одновременно, а последовательно, то промежутка между почерками не получалось: кончил один и на том же месте принялся другой. Но в древнерусских рукописях чаще всего встречается другой тип смены почерков: один почерк кончается, затем следует чистое окончание тетради (незаполненный лист или часть листа), а следующий почерк начи­нается уже со следующего листа. Очень часто такая смена почерков означает, что писцы переписывали расшитую по тетрадям рукопись и каждый писец

-64-

имел определенный «урок». Уверенность в таком характере работы у нас возрастает, если текст нового почерка будет начинаться со случайного места: например, с середины фразы. Это означает, что писец получил в свое распоряжение в качестве оригинала («матицы») тетрадь с продолжением текста.

Как мы увидим в дальнейшем, такой способ работы может сообщить исследователю очень много данных, чтобы судить об оригинале рукописи и о тексте. Целый ряд особенностей текста может вызываться именно таким характером переписки рукописи. В частности, на свободных, оставшихся незаполненными листах тетради очень часто читатели делали свои приписки и дополнения. Особенно часты эти приписки в конце всей рукописи или даже в ее середине, если это допускал сам жанр произведения например жанр летописи, разрешавший бесконечные дополнения в тексте3.

В тексте писец обычно оставляет свободные места для заставок инициалов, иногда и для миниатюр, если они предполагаются. Особый художник делает все эти украшения. И в этом случае могут получиться специфические изменения текста: то художник забудет воспользоваться оставленным ему местом, то рукопись вообще не попадет ему и оставленные для него места останутся незаполненными, то он нарисует не тот инициал Простые киноварные буквы и целые строки писец пишет по большей части сам но и здесь он может написать их не сразу, забыть о них, а текст и от этого претерпит характерные изменения4.

Оригинал, с которого книжник переписывает или который он перераба­тывает, с которым он сличает свою рукопись, лежит не рядом: на коленях места немного. И от этого могут произойти также типичные изменения тек­ста, ошибки и опущения. Оригинал далеко — его можно плохо прочесть, случится и забыть текст, пока пишешь, а снова заглянув в него — переско­чить глазом с одной строки на другую и прочесть не тот текст.

^ Общая характеристика изменений текста


Попробуем дать предварительную характеристику этих измене­ний, которые вносит книжник в свой текст. Ведь восстановление происхож­дения ошибки или изменения текста есть вернейший путь к установлению его истории. Ошибку в тексте можно заметить легко, но, чтобы определить, каково было первоначальное чтение исследуемого текста, и доказать, что оно было именно таким, а не иным, надо определить, в чем состояла ошибка и как она произошла.

-65-

Изменения текста происходят по всей шкале умственной деятельности человека: от явлений бессознательных и ненамеренных до сложнейших идеологических явлений.

Всякий новый текст представляет собой сложнейшее соединение старого текста с изменениями бессознательными, ненамеренными (ошибками текста), к ним иногда прибавляются изменения сознательные, намеренные - идейные (стилистические и идеологические). Текстолог обязан по возможности «расслоить» текст: вскрыть в нем его старую основу и внесенные книжником изменения, строго различая изменения бессознательные (ошибки переписки) 5 и изменения намеренные, в которых книжник выступает как соавтор текста или его редактор.

Деление ошибок на сознательные и бессознательные, а внутри этих категорий на типы — в известной мере условно, так как ошибки обычно «на­слаиваются»: механическая ошибка одного писца вызывает ее осмысление другим писцом, неудачное осмысление вызывает необходимость в новом ос­мыслении и т. д. Поэтому конечная ошибка списка является иногда резуль­татом нескольких предшествующих изменений текста, в которых могут со­четаться и бессознательные, и осознанные действия писца.

С этим явлением «наслоения» мы можем встретиться во всех случаях изменения текста. Различные редакции текста зависят друг от друга, проис­ходят друг от друга, заимствуют частично текст от предшествующих, часто недошедших редакций и т. д. Вот почему никогда не бывает достаточно «классифицировать» тексты — надо восстановить их историческое взаимо­отношение, расслаивая различные этапы их истории, восстанавливая, хотя бы приблизительно, не дошедшие до нас этапы.

Сосредоточимся только на изменениях бессознательных. В них есть по­вторяемость, они могут быть классифицированы, и они в общем довольно просты по происхождению. Изменения же, вызванные идеологическими тенденциями писца, не могут быть классифицированы с такою легкостью. Они будут рассматриваться нами на протяжении всей книги — в самых раз­личных ее частях.

Изменения бессознательные наиболее типичны для простых переписчи­ков текста, его копиистов. Стремление точно воспроизвести текст оригина­ла было в высшей степени свойственно простым переписчикам. Переписка текста церковных произведений считалась богоугодным делом, религиоз­ным подвигом.

Некоторые данные о работе переписчиков рукописей можно извлечь из их обращений к будущим переписчикам.

«Аще кто восхощет сия книгы преписывати, — читаем мы в Служебнике митрополита Киприана XIV в., — сматряй не приложити или отложите еди-

-66-

но некое слово, или тычку едину, или крючькы, иже суть под строками в рядех, ниже пременити слогню некоторую, или приложити от обычных, их же первее привык…, но с великим вниманием… переписывати». Зиновий Отенский в своем сочинении «Истины показание» пишет: «Иже аще волит кто коея ради потребы преписати что от книжниць сих, молю не пременяти в них простых речей на краснейшаа пословици, но преписовати тако, якоже лежат зде, речи и точки и запятыя»6.

В древнерусских рукописях нередко встречаются жалобы писца на усталость, на болезнь, на все то, что отвлекает и притупляет внимание и плодит ошибки, портит почерк, заставляет прерывать работу.

В Паримийнике XIV в. (ЦГАДА, ф. б-ки Моск Синод, типографии 61) много приписок писца Козмы, жалующегося, что ему хочется спать, что у него недомогание, обращающегося к святому Пантелеймону за помо­щью и пр.: «…ох мне лихого сего попирия (чирия. - Д. Л.), голова мя болит и рука ся тепеть» (л. 22), «...о святый Пантелеймоне поспеши, уже глази спать хотять» (л. 99 об.)7.

Писец Максим («мирским» именем Станимир), переписывавший Апостол Патриаршей библиотеки 1309-1312 гг., так перечисляет свои ошибки: «...а чи где будеть помятено (ошибочно написано. — Д. Л.) или криво написано, или с другомь беседуя, или в младоумии своемь...» 8 Сходно пишет и другой писец: «...а чи буду где помялъся (ошибся. — Д. Л.) или описалъся в своей грубости, или с другомь беседуя, или попирен (т. е хворая «попирием» — чирием.— Д. Л.)»9.

Жалобы писцов на обстоятельства, ведущие к ошибкам и неточностям в письме, очень разнообразны: «Уже нощь, вельми темьно»; «Ох, ох, голова мя болить, не му и псати; а уж нощь ляз мы спати»; «Не тычь же в бок, не лазь же в грех, что ть се пак написах»10. Жалуются писцы на перо («лихой перо, неволно им псати»)11, на то, что хочется есть и пить («сести позаутры-кати, хотя пост»12, «чрез тын пьют, а нас не зовут», «шести ужинат»13, «како ми не объестися, коли поставят кисель с молокомь»)14.

-67-

Сетуют писцы и на то, что работа им трудна («ох мне лихого сего писания и еще ох»)15, что мешает работать короста («полести мыться, о святый Никала, пожалуй избави корысты сея»)16, что хочется пожить подольше и выпить послаще («о господи, дай ми живу быти хотя 80 лет, пожедай ми, господи, пива сего напитися»)17.

Все эти заботы, желания, болезни, трудные условия работы отвлекали внимание писца и вынуждали его делать ошибки, определяли иногда и самый их характер. Под влиянием голода писец писал вместо «хляби» - «хлебы», вместо «купель» - «кисель», а под влиянием желания помыться - вместо «водя» - «вода» и т. д. Это случаи простые но иногда подсознательная подоплека ошибок писца очень сложна и требует для своего уяснения тонких психологических исследований. В ошибках писца отражаются скрытые подавленные желания и мысли. Тем не менее в целом типы ошибок менее разнообразны, чем их причины18.

В дальнейшем мы остановимся на основных типах простейших ошибок писца.

*

В Древней Руси, как и в Западной Европе, писцы сравнительно редко писали под диктовку19. Когда-то под диктовку писали писцы античных импер­ских канцелярий. По свидетельству автора жития Федора Студита, послед-

-68-

ний также диктовал свои произведения. Можно предполагать, что частично диктовал свои произведения Иван Грозный. Но по большей части писцы переписывали текст не со слуха, а имея перед глазами оригинал или даже несколько оригиналов. Если писец создает свой текст на основании нескольких оригиналов, он по существу проделывает своеобразную творческую текстологическую работу. Этой последней работы мы коснемся в дальнейшем, сейчас же обратимся к элементарным, бессознательным изменениям текста, когда писец переписывает только один оригинал и не ставит себе целью изменения текста, стремясь только более или менее точно его воспроизвести.

Как бы ни протекал этот процесс с физиологической точки зрения переписывание текста может быть удобно разбито на четыре операции- 1) писец прочитывает отрывок оригинала, 2) запоминает его, 3) внутренне диктует самому себе текст, который он запомнил, и 4) воспроизводит текст пись­мом20. Каждая из этих операций может повести к специфическим ошибкам. В целом ошибки настолько часто повторяются в текстах (и по своим типам, и даже отдельные конкретные ошибки), что вполне возможно даже состав­ление специальных указателей ошибок. Такие указатели, кстати, давно су­ществуют для греческих и латинских текстов21.

Ниже мы постараемся указать только на типичные ошибки, связанные с каждой из четырех указанных выше операций.

^ Ошибки прочтения

Чтение писца — особое чтение. Он стремится прочесть, чтобы потом воспроизвести. Его чтение связано поэтому с попыткой разобраться в орфографии оригинала, в различных мелочах зрительного облика вос­производимых слов. Напряженное внимание к этим деталям письма может отвлечь его от смысла прочитанного. Ошибки, которые допускает писец в чтении своего оригинала, могут быть поэтому связаны с палеографически­ми особенностями почерка и внешним состоянием оригинала.

Писец может быть плохо знаком с характером письма оригинала (с древ­ним уставом, с белорусской или украинский скорописью, с индивидуальны­ми особенностями почерка и отдельных начертаний писца, пишущего скоро­писью, и т. д.). Переписчик может не разобрать отдельные, вышедши употребления буквы. Он может пропустить в чтении выносные буквы, особенно если надстрочных знаков много и они лишены значения. С прочесть цифры как буквы, а буквы - как цифры. Он может прочесть одно слово вместо другого, если начертания их сходны; при этом, как правило,

-69-

трудное, необычное и малознакомое писцу слово принимается им за легкое обычное и знакомое, редкие формы заменяет принятыми.

Иосиф Волоцкий пишет в «Просветителе», имея в виду буквенные об значения чисел: «Если едина чертица сотрется, то несть разумети, твердо ли (т. е. буква ли «т». — Д. Л.} есть было, или покой («п». — д. л): и егда покой, верхняя ее черта сотрется, такоже не ведети, покой ли есть, или иже. Да тем в трисотном числе 80 мнится, и в осмьдесятном 8 мнится»22.

Иосиф Волоцкий совершенно прав: внешнее сходство букв особенно ча­сто ведет к ошибкам в цифрах. Дело в том, что внешнее сходство букв может повести к ошибкам в словах только в том случае, когда есть возможность принять одно слово за другое; следовательно, сходство букв должно допол­няться сходством слов, различаемых только по этой букве, и возможностью такой ошибки в контексте (возможностью смысловой). В цифрах эти усло­вия гораздо свободнее.

Пример такой ошибки в цифрах, произошедшей из-за сходства одной из букв буквенной цифири с какой-нибудь другой буквой, извлекаем из ис­следования А. А. Зимина «Тысячной книги». В списке «Дворовой тетради», сделанном с подлинника, дата его отсутствует. В ряде же росписей служи­лого люда «Дворовая тетрадь» отмечена то 7044, то 7045, то 7046 годом. По-видимому, как предполагает А. А. Зимин, даты эти явились из неверно­го прочтения буквы «кси» (60), которую можно принять за «ме» (45) или за «та» (46)23. За дату 7060 (1552-1553) говорит ряд соображений общего характера. В дальнейшем это наблюдение А. А. Зимина полностью под­твердилось. А. А. Зимин нашел список Государственного Исторического музея (Муз. № 3417), где в заголовке стоит дата 7060. Характерно, что последний список близок по тексту лучшему списку, в котором даты, одна­ко, нет24.

Характерную ошибку в цифре в «Особом житии Александра Невского» указывает Н. Серебрянский: «Во всех сохранившихся списках особого жи­тия дата дня погребения князя неправильная: "месяца ноября в к День, на память св. отца (нашего) Григорья Декаполита"... Ошибка эта получилась в результате того, что переписчик, а может быть, и сам редактор в дате лето­писного жития кг вторую цифру принял за букву (в списке могло быть к') и по святцам заменил св. Амфилогия св. Григорием»25.

Примеры смешения сходных по начертанию букв приводит В. Лебедев в своем исследовании «Славянский перевод книги Иисуса Навина»: «поведять»

-70-

вместо «повелять», «под Леръмоном» вместо «под Аеръмоном»26.

Специфические ошибки возникали тогда, когда писец переписывал ки­риллицей глаголический оригинал.

Многие буквы в глаголической азбуке сходны по начертаниям и легко мог­ли смешиваться, например: и и в; д и л; е и о, у и ь; п и т и некоторые другие.

Смешения в глаголическом алфавите могут быть и в цифрах. Особенно следует обратить внимание на различия в цифровых значениях букв между кириллицей и глаголицей. В кириллице цифровые значения несколько нару­шают алфавит, следуя цифровым значениям соответствующих букв гречес­кой азбуки. В глаголице цифровые значения приближаются к порядку сле­дования букв в алфавите. Так, например, в кириллице буква «б» лишена цифрового значения, поскольку ее нет и в азбуке греческой; в глаголице же буква «б» имеет, согласно ее месту в алфавите, цифровое значение «2»; со­ответственно передвигаются и последующие цифровые значения букв. При переписке глаголических текстов кирилловским алфавитом писцы могли делать ошибки; передавать глаголическую букву соответствующей кирил-

-71-

ловской, забывая в цифрах о различии в числовом значении. Такого рода ошибки особенно естественны в ту эпоху, когда глаголица начинала уже забываться и перевод ее на кириллицу представлял некоторые трудности.

Возможные ошибки, связанные с особенностями глаголической азбуки рассмотрены И. И. Срезневским в работе «Следы глаголицы в X веке27».

Вслед за неправильным прочтением букв особенно часто встречается неправильное разделение текста на слова. Дело в том, что многие древние тексты писались без разделения на слова — полностью или частично (слит­но с последующим словом писались, например, предлоги). Отсюда могли возникнуть специфические ошибки прочтения: неправильное деление пере­писчиком текста.

Иногда неправильное разделение на слова не сразу заметно даже совре­менному текстологу, так как новое чтение получается более или менее осмыс­ленным (особенно для текстолога, лингвистически слабо осведомленного) Так, в Волоколамском списке № 651 Истории иудейской войны Иосифа Фла­вия говорится, что Веспасиан берет приступом город, «устроивши же лъвьда быша не пакостили им из града». Следует же читать: «устроивше желъве» (т. е. особый вид военного строя «черепахой»; желъвь — черепаха)28. Непра­вильное деление старого слова «желве» встречаем уже в XIV в. в известном Паисиевском сборнике собрания Кирилло-Белозерского монастыря № 410. Здесь в одной из статей, перечисляющей обвинения против латинян, читаем «ядять же львы» вместо «желвы». В тексте Полной хронографической палеи 1494 г. (ГБЛ, соб. Румянцева, № 453) читается непонятная фраза: «(огнь) земныи житель сем облажен» вместо «земныи же телесем обложен»29.

Приведу примеры явных ошибок прочтения писцом XVIII в. из издания начала Летописного свода конца XV в. по Эрмитажному списку30.

Как известно, Эрмитажный список представляет собой копию конца XVIII в. со списка более древнего. Переписчик конца XVIII в. плохо разби­рал свой оригинал и сделал очень много ошибок, происхождение которых во многих случаях совершенно ясно. Переписчик, например, не всегда справ­лялся с внесением в текст выносных букв; путал юс большой и юс малый; смешивал буквы «е» и «о»; неправильно делил текст на слова и т. п.: «Литва, Зимгола, Корсъ, С е т г о л а, Любь» (вм. «Летгола», с. 337); «и б е з языкъ единъ» (вм. «бе», там же); «давно видехъ землю Славянску» (вместо «див­но», с. 338); «под горами при б е р е з лЂ » (надо «березЂ», с. 338); «Кровичи»

-72-

(вм, «Кривичи», с. 339); «Бужане, зане седоша по Г у б у» (вм. «Бугу», с. 339); «Си бо Угри почиша бытии при Ракли Цари»(вместо «почаша… при-Ракли» с. 339) «посреди же при Ользе» (вместо «последи», с.339); «а Вятко еде с родомъ своим по Отце» (вм. «по Оце», с. 339); «браци не бываху в них, но игрища меж силы» ( вм. «селы», с. 339); «собравшее кости и выложать в судину малу и поставляху на пятехъ» (вм.«путехъ» с. 339) «ни любодеяти, н и красит и» (вм. «ни красти», с. 340); «и с у д ъ Новгородстия31 людие» ( вм. «суть», с. 340); «И испросиста т а у него идти к Царю-граду» (вм. «ся», с.340); «А с к о р д ъ и Диръ» (вм. «Асколдъ», с. 341); «посла по ня в Селунь ко Ль г о в и (вм. «Львови», с. 342); «И по Игореви же възрастъшю и г о ж д а ш е по ОлзЂ» (вм. «х о ж д а ш е», с. 343); «продаютъ рухло тое л ю д ь и» (вм. «лодьи» с. 345); «бес комара гряду» (вм. «граду», с. 346); «И б о у него воевода имЪнемъ Стенлдъ»32 (вм. «бе», с. 347); «се дал единому м я ж е в и много» (вм. «мужеви» с. 347); «и п о ч и ш а воевати» (вм. «почаша», с. 347); «гостие и о б я щ и поели» (вм. «общи», с. 348); «кто от л о д 4 и несетъ что» (вм. «людЪи», с. 349); «иену копией Святославъ на Древляны» (вм. «суну», с. 352); «ходя яко п а'р с д у» (вм. «пардус», с. 353); «и яко приближись к реце, с в е р х ъ порты» (вм. «свергь»,с. 354); «Инодастаряку между собою» (вм. «руку», с. 354); «яко ту в з я благая моа сходятъ» (вм. «вся», с. 354); «в неверных человецех» (вм. «нев-ьрных», с. 354); «иже с уд подо мною Русь» (вм. «суть», с. 356); «Яро-полкъ... при власть его» (вм. «прия», с. 357); «на Полостекъ» (вм. «Поло-тескъ», с. 357); «и Харса и Дажба и Стриба 33и Стэмаръгла и Мокошь и т р я-ж у им» (вм. «жряху», с. 358); «Витичи» (вм. «Вятичи», с. 358); «тогда есть земля ваша» (вм. «то где», с. 360); «отмстие да» (вм. «отместие», с. 360); «п о-з я х у по граду» (вм. «возяху», с. 367); «потнеся конь под нимъ в рове и н а-п о м и с и ногу Глебу» (см. «наломиси», с. 371); «Виде же Святополкъпо-б е ж д е в Ляхи» (вм. «побеже», с. 372); «И н а ш а скотъ збирати» (вм. «нача» или «начаша», с. 373); «р я к ъ сице» (вм. «рекъ», с. 375); «Л-Ьжезная врата» (вм. «Жел-ьзная», с. 375); «бе бо тогда п о л о в и н а града» (вм. «поле вне града», с. 376); «И прошед по г о р ы и приидоша в Дунай» (вм. «порогы», с. 376); «Г р е б ц и же» (вм. «Греци же», с. 376); «на п р а д н е я возвратимся» (вм. «преднея», с. 379); «А Святославу даю Чернигов,... Гачеславу Смоленскъ» (вм. «Вячеславу», с.379); «иданьдаятизаподове2000гривенъ» (вм. «запове-да», с. 380); «в монастыре ВсЪволожи на Р ы д у б а ч и» (вм. «Выдубачи», с. 382); «промчим ъ» землямъ» (вм. «прочимъ», с. 382), и т. д.

Понятно, почему в Эрмитажном списке так много неправильных прочте­ний: переписывал его с древнего оригинала профессиональный писец конца XVIII в., которому многое уже было непонятно в древнем тексте. В рукопи­сях более ранних такие неправильные прочтения встречаются относитель­но реже.

-73-

Специфические ошибки прочтения могут возникать, если рукопись с которой переписывает писец, ветхая. В этой ветхой рукописи могут отсутст вать последние листы текста или листы из середины, может быть оторв край текста. Выпавший лист может быть вставлен в рукопись не на то мест (например, если рукопись без переплета, чаще всего страдают последние лис ты рукописи; оторвавшиеся листы обычно вкладываются в середину рукопи си, чтобы они не потерялись). Может случиться и так: оторвавшийся лист вставлен на место, но в перевернутом виде: внешний край листа попадает внутрь книги, а внутренний — обращен к внешней стороне рукописи. Все это может быть не замечено и воспроизведено писцом при переписке.

Так, список «Сказания о Мамаевом побоище» (ГПБ, Q.XV.27) переписы­вался писцом с рукописи, имевшей перебитые листы. «Поэтому, — пишет исследователь "Сказания" С. К. Шамбинаго, — в рассказе об Ольгердови-чах путаница: "И рече им князь великий Дмитрей Ивановичь: братия моя милая, якоея потребы приидосте ко мне | | великий хощеши крепко войско держати, и то повеле Дон реку возитца"... И ниже: "Князь же великий пове-ле войску своему Дон реку возится, | | они ж приклоняют суетная и сотво­рение дел, да что же воздадим ему против таковово прощения". Путаница продолжается и после рассказа об Ольгердовичах: в описании перехода че­рез Дон: "И рече же к нему Волгердовичи князи литовские, аще господине княже | | яко приближаются поганыя тотарове, и многи же сынове рустии возрадовашася"»34.

Нередки случаи, когда в результате утраты в рукописи листов, на которых кончается одно произведение и начинается другое, оба памятника оказывают­ся слитыми в один. Так, например, в рукописи Златоструя второй половины XV в. (БАН 33.2.12) вследствие выпадения листов в середине протографа слиты два слова Иоанна Златоуста (переход от одного к другому на л. 132)35. Типичная ошибка чтения — это «прыжок от сходного к сходному», а в результате — пропуск слова или нескольких слов или, реже36, повторное чтение одного и того же куска текста37.

-74-

Происходит это потому, что глаз, встретив знакомое сочетание букв, слово или группу слов в соседних строках (чаще ниже, чем выше), продолжает чтение, и это чтение может оказаться до некоторой степени осмысленным, так что пропуск или, реже, повторение не обратят на себя внимание писца.

Причиной пропуска может быть и то, что писец при чтении своего оригинала «перескочил» глазом строку или группу строк. По этой же причине может произойти и повторение текста: читая оригинал, писец может вернуться к уже переписанному тексту.

Этот род ошибок отчетливо осознавали сами писцы Так, в Евангилии 1399 г. (ЦГАДА, ф. б-ки Моск. Синод, типографии, №15) на последнем листе киноварью написано: «Отцы, господие чтете, исправливайте святое се евангелие, ци буде х у д о с т р о к у п р е с т у п и л, але не доправил, благословите, а не клените, да будет бог мира с вами, аминь»38. Термин «преступить» имеется и в других приписках к рукописям. Так, писцы Леонид и Иосиф — «владычни робята» пишут в Прологе 1356 г.: «Да аще где будет описалися или п р е с т у п и л и, собою исправяще чтите, а нас многогрешных не клените бога деля, аминь»39.

Пропуск между одинаковыми словами может быть продемонстрирован на примере Ипатьевской летописи. В Ипатьевском списке под 1150 г. чита­ется следующий текст: «Тое же осени да Гюрги Андрееви сынови своему Туров, Пинеск и Пересопницю. Андрееви поклонивъся отцю своему и шед седе в Пересопници. Тое же зимы...». В списках Хлебниковском и Погодин­ском пропуск, начиная со слов «Тое же осени» до слов «Тое же зимы»40. Глаз писца скользнул с первого «тое же» на второе и не уловил слов об осеннем назначении Андрею уделов. Реже встречается пропуск между одинаковыми слогами. В той же Ипатьевской летописи в списках Хлебниковском и Пого­динском пропущено: «и бысть ве[льми ве]чер»41.

Чаще всего пропуск между сходными словами происходит тогда, когда слова эти стоят в начале предложений, реже — в конце. Приведу пример последнего. В славянском переводе книги Иисуса Навина читаем: «застави да въстануть скоро от места своего [и простре руку свою и копие на град, и застави восташа скоро от места своего]». Пропущенных слов нет в древней­ших рукописях42.

Повторение шести слов из середины фразы в результате возвращения к уже переписанной строке находим мы в Ипатьевском списке Ипатьевской ле­тописи. Так, под 1146 г. читаем: «И посла Мьстислав Изяславичь к Володимиру и к Изяславу Давидовичема и рече има: "Брат ваю а мои отецъ рекл: к горо­ду же не преступайте доколе

-75-

же приду же не приступайте до коле же приду аз"»43. Повторение это не могло возникнуть из возвращения к тому же слову и, очевидно, возникло в результате того, что писец вторично переписал ту же строку.

Близко к пропуску группы слов между двумя одинаковыми стоит про­пуск одного из двух одинаковых рядом стоящих слогов, но близость эта чис­то внешняя. Пропуск одного из рядом стоящих одинаковых слогов по своему происхождению (а именно происхождение изменения текста должен учиты­вать текстолог в первую очередь) относится к группе ошибок письма. При чтении читающий охватывает взглядом все слово и даже группу слов, поэто­му пропуск слога в чтении вряд ли возможен, тем более пропуск, обессмыс­ливающий прочитанное место. Это ошибка письма. Если же создается ка­кой-то новый смысл в результате этого пропуска, то перед нами ошибка не­правильного осмысления (об обеих группах этих ошибок см. ниже).

^ Ошибки запоминания

Перейдем к следующей группе ошибок: к ошибкам запоминания.

Мы уже сказали, что, прочтя оригинал, писец стремится его удер­жать в памяти. Характер этого запоминания будет различный в зависимости от того, читает ли писец и запоминает сравнительно длинные отрывки или сравнительно короткие. Если писец читает длинные отрывки и обладает плохой памятью, ошибки запоминания будут у него встречаться чаще, чем при коротком чтении и при хорошей памяти. Часто при запоминании текста писец пропускает второстепенное или делает перестановки слов, допускает синонимические подстановки, модернизирует древний текст и т. д. Так же, как и при чтении текста, писец невольно подменяет трудное и малознакомое легким и знакомым.

Типичная ошибка памяти — это перестановка в тексте слов и целых групп слов (если, разумеется, эта перестановка не диктуется соображениями сти­листическими или стремлением изменить смысл текста). Случайными пере­становками слов, пропусками и вставками малозначительных слов (напри­мер, в некоторых случаях союза «и»), подменами слов их синонимами бук­вально пестрят тексты древнерусских произведений. Приведу только один пример такой перестановки, но она касается перестановки целой строки в былине о Ставре, включенной в Сборник Кирши Данилова:


Вытягала лук за ухо,

Хлестнет по сыру дубу,

Изломала ево в черенья ножевыя,

Спела титивка у туга лука44.

-76-

По-видимому, последняя строка должна быть помещена после первой.

Перестановка в данном случае – результат ошибки памяти, затем исправленной (память писца, пропустив строку, затем, в порядке восстановления ошибки, поместила эту строку ниже)

Бывает, что писец, пропустив какое-либо слово или группу слов, затем писал их на полях, а последующий переписчик вставлял в текст с полей рукописи не в том месте, где надо. Так тоже возникали перестановки слов.

Бывают списки произведений, в которых текст воспроизведен полностью по памяти, при этом между прочтением текста и его воспроизведением может лежать значительный промежуток времени.

Вообще в отношении рукописи произведения, близкого народному творчеству, возможен вопрос: не представляет ли она собой записи с голоса исполнителя. Именно такой вопрос ставит В. И. Малышев в отношении рукописи конца XVII в., в которой дошел до нас текст «Повести о Сухане». Отрицательныи ответ, который дает на этот вопрос В. И. Малышев обусловлен не только тем, что в повести этой имеются книжные элементы но и самым характером рукописи, которая никак не могла быть записью - неизбежно спешной и неровной. В. И. Малышев обращает внимание на то что витиева­тый инициал «В», имевшийся в рукописи, сделан самим писцом, и притом в процессе письма. Писец не оставлял для этого инициала места и не возвра­щался к нему после завершения основной работы по написанию текста- для выведения инициала писцом сделана остановка, и притом немалая. Такой остановки не могло бы быть, если бы писец писал с голоса; вряд ли была она возможна и при написании «с внутреннего голоса». О таких же остановках и расчетах строк говорят и другие признаки: расположение текста в конце ру­кописи в виде воронки, расположение строк в строгом порядке. Против за­писи текста с голоса говорит и характер описок, часть которых представля­ет собой типичные «ошибки прочтения» (см. выше): «Сухандушко» — «Су-ханвушов», бессмысленная фраза «Оз быз городу не умеют битися» и пр.45

^ Ошибки внутреннего диктанта

Своеобразные ошибки возникают в результате третьего момента переписывания — внутреннего диктанта писца. Переписывая, писец внут­ренне произносит то, что он пишет. Этим путем произношение писца прони­кает в письмо. Отсюда глухие вместо звонких согласных в конце слов, асси­миляция и диссимиляция звуков, путаница «Ъ» и «е», модернизация написа­ния через произношение, проникновение в письмо диалектных форм и т. д. По существу это не ошибки, многие из этих изменений представляют очень

-77-

большой интерес для историка языка. Ошибками мы их называем только условно.

Именно путем «внутреннего диктанта» в текст проникают специфические изменения, которые могут навести на мысль неопытного текстолога, что писец писал «со слуха».

Обман слуха может создать у писца настоящие каламбуры. По мнению А. Дэна, ошибки слуховые даже преобладают у писца над зрительными «В начале моей деятельности я думал, — пришет А. Дэн, — что необходимо настаивать на разыскании ошибок прочтения: эти ошибки более ясны и их исправление часто лучше обосновано и значительно показательнее. Но я должен был в конце концов убедиться, что графика слов менее важна, чем их звучание»46.

Ошибки внутреннего диктанта очень похожи на те ошибки слуха, кото­рые могли произойти и при обычной диктовке. В. Лебедев в своем исследо­вании славянского перевода книги Иисуса Навина указывает их довольно много: «паче» (вм. «обаче»), «пред враты» (вм. «пред врагы»), «сташа сынове израилеви секущейся» (вм. «секущи вся»), «елико обеща» (вм. «елико отве-ща»), «сыны ваша» (вм. «сыны наша») и т. д.47

Один из наиболее распространенных типов ошибок внутреннего диктан­та — это ассимиляция и диссимиляция букв.

Различают ассимиляции и диссимиляции прогрессивные и регрессив­ные. Прогрессивные ассимиляция и диссимиляция — это уподобление или различение буквы от стоящей в следующем слоге. Регрессивные ассимиляция и диссимиляция — это уподобление или различение буквы от буквы, стоящей в предшествующем слоге.

Примеры ассимиляции букв, влияния соседних букв в рукописях очень многочисленны: «побобие» вм. «подобие», «разручаеть» вм. «разлучаеть», «хрмнителю» вм. «хранителю», «лежела» вм. «лежала», «дг/шуще» вм. «ды-шуще», «поитэгоша» вм. «побЪгоша», «виде руку» вм. «виде реку» и т. д. Вни­мание писца то отстает от его письма, то его опережает: в приведенных при­мерах ясно различаются случаи ассимиляции одной из предшествующих букв (ассимиляция регрессивная) и случаи ассимиляции одной из последу­ющих букв (ассимиляция прогрессивная). Трудно сказать, какой тип асси­миляции преобладает.

Иногда этот процесс ассимиляции выходит за пределы одного слова. В одной из рукописей «Повести об Акире Премудром» читаем следующее: «луками лютыми» вм. «жуками лютыми»48. Возможно, что это ошибка слуха, невольно стремящегося уловить ассонансы.

В соседних словах ассимилируются обычно либо начальные буквы, либо конечные, либо в начале следующего слова с конечной буквой предшеству-

-78-

ющего и наоборот, либо гласные под ударением: «паче всЪхъ языхъ елико ихъ на земли»49, «яко жо»50, «не имам тебо оставити»51, и т. д.

К ошибкам внутреннего диктанта может быть причислено и повторение слова вместо напмсания нового, иногда даже создания нового слова под влиянием соседнего. Так, например, в Чудовском списке «Моления Даниила Заточника» читаем: «дивья бо за дивьяном кони паствити» вм. «за буяном»52.

^ Ошибки письма


Ошибки, возникающие в самом письме, в целом (если не считать ся с возрастными и индивидуальными отклонениями) встречаются значи тельно реже, чем ошибки внутреннего диктанта. Сюда относятся: путаница в одинаковых буквах, пропуск букв и слогов, повторение слогов, переста­новка букв и слогов, орфографические упрощения и пр.

Типичная ошибка писца — перестановка слогов и букв, например: «не позира я» вм. «не порази я»53, «покоры» вм. «порокы»54, «ховраты» вм. «хорва­ты»55, «из горъ его» вм. «из рогъ его» и пр.56

Очень часто в результате слияния двух соседних одинаковых слогов или букв два соседних слова соединяются. Так, в Ипатьевском списке Ипатьев­ской летописи под 1188 г. мы читаем: «Роман же бяшеть пришел с ляхы на брата с Межькоуемь своим». Кто такой этот Межкуй? — выше был только Межко — «уй» (т. е. дядя) Романа. Очевидно, надо читать так: «с Межько уем своим». Текст был испорчен уже в протографе всех дошедших списков Ипатьевской летописи, так как в Хлебниковском и Погодинском он повторя­ет туже ошибку57.

Довольно типичный пропуск между двумя одинаковыми слогами пред­ставляет следующее место Ипатьевского списка Ипатьевской летописи под 1219 г.: «Бысть радость велика спасъ богу от иноплеменьникъ». Неясность этого места разъясняется Погодинским и Хлебниковским списками, где чи­тается «спасъ б о и х богъ от иноплеменьники»58.

-79-

Наиболее часты пропуски одного из одинаковых рядом стоящих слогов. Характерный пример дает «Слово» Даниила Заточника, где читаем: «Тако и аз всем обидим есмь, зане отражен есмь страхом грозы твоеа», при правиль­ном чтении в «Молении»: «зане не огражен...»59 Опираясь на подобные про­пуски одного из двух рядом стоящих одинаковых слогов, исследователи предлагают исправить чтение в «Слове о полку Игореве» «стрежаше е гого­лем» на «стрежаше его гоголем».

К числу ошибок письма могут быть отнесены и довольно частые в рукопи­сях повторения отдельных слов. Такое повторение слов находим мы, напри­мер, в Академическом списке «Истории о Казанском царстве»: «И собрав тако же со всею областию своею областию своею Рускую, изыде без страха»60.

Повторение слогов и целых больших частей слова порождает иногда своеобразные слова-«монстры»: «землеземлесъЪдцы», «отеживывыевые», «сказазаеть» и пр.61

Пропуски слогов — одна из самых частых ошибок письма. Приведу неко­торые ошибки этого рода из Ипатьевскогой летописи: «Пале[сти]ньскую землю», «за короле[ви]чь», «къ [го]роду», «пост[иг]оша на поли», «по[мо]чь», «гра[мо]ты»62. Особенно часты пропуски повторяющихся слогов: «вар[вар]ского»63, «зане[не]бысть человека»64, «не попустил бы Еуспасиина [на] Гали­лею»65. Довольно часты также простые пропуски букв. Это обычная ошибка письма: «гла[д]у», «зЪ[л]о», «запоус[т]Ъьниемь» и пр.

Пропуск букв и слогов иногда случайно, безо всякого намерения писца меняет смысл. Так, в Ипатьевском списке Ипатьевской летописи под 1162 г. сказано: «И дасть царь Василкови в Дунай 4 г о р ы». В списках же Хлебни-ковском и Погодинском той же летописи в том же месте без пропуска: «4 городы».

Обычен пропуск надстрочных, выносных букв. Здесь могло быть причи­ной и то, что писец, оторвав руку от строки, забыл их надписать, и то, что он их не заметил — не смог прочесть. Ср. в Ипатьевском списке Ипатьевской летописи: «вости их (в Погодинском иХлебниковском: «волости»)66, «посту-пити под горы» (в Погодинском и Хлебниковском: «подступити под горы»)67, «к ротнико» (в Погодинском и Хлебниковском: «к ротником»)68.

-80-

Особенно многочисленны в рукописях недописки в двусоставных буквах «ы» и «оу». Приведу примеры из Ипатьевского списка Ипатьевской летописи: «Вячеславов[у] в помочь», «доко[у]чивахуть», «реко[у]че», «идошастрЪлци ис товаръ[i]», «выяша его ис поро[у]ба», «в ро[у]це», «мо[у]жь» 69и др. Такого рода пропуск мог быть и в рукописи «Слова о полку Игореве» в следующем месте: «...уже бо бЪды его пасеть птиць по до[у]Бию». Встаска буквы «у» дает вполне Удовлетворительное чтение.


следующая страница >>