velikol.ru
  1 2 3 4

Переосмысления

На грани бессознательного и сознательного изменения текста стоят изменения текста, вызванные невольным стремлением писца осмыслить непонятные для него места. Это наиболее коварный тип ошибок и наи­более частый. Он коварен потому, что осмысление текста очень трудно обнаружить современному текстологу, склонному очень часто и самому де­лать именно этот род ошибок. Только сличение разных списков позволяет заметить различия, указывающие, что в каких-то вариантах мы имеем изме­нения, а в других — первоначальный текст. Обычно писец стремится от трудного к легкому, от непривычного к привычному, от незнакомого к знако­мому; поэтому можно считать, что первоначальным чтением будет наиболее трудное для писца, незнакомое, архаическое.

Но это не всегда так. Бывают писцы, которые, напротив, стремятся к учености текста, нарочито его архаизируют и церковнославянизируют. Для того чтобы решить — какое чтение первоначальное, а какое внес последний писец, необходимо рассмотреть всю правку писца, по возможности выде­лить принадлежащие ему разночтения и убедиться в том, что общий харак­тер правки позволяет приписать ему и данную правку.

Исправления писцов до чрезвычайности запутывают изучение истории текста. Дело в том, что, исправляя, писец по большей части исправляет в е р н о. На это мало обращают внимания в специальных работах по критике текста, но это действительно так. Верное же исправление испорченного ме­ста очень часто крайне затрудняет работу текстолога: текстолог предпола­гает, что перед ним первоначальное чтение, и оно действительно первона­чальное, но «возвращенное», появившееся вторично, в результате верного исправления испорченного текста. Такое вновь возникшее первоначальное чтение крайне осложняет работу текстолога по установлению генеалогии списков. Особенно запутывается генеалогия списков, если таких «удачных» исправлений писца несколько или даже много. Грамотный и сообразительный писец становится, таким образом, врагом текстолога.

Не лучше обстоит дело и тогда, когда писец, исправляющий текст, делает это плохо. Плохое исправление текста ведет к дальнейшим его исправле-

-81-

ниям. Таким образом, ошибка ведет к исправлениям ее, а неудовлетворительные исправления, в свою очередь, плодят дальнейшие исправления и ошибки.

Вот почему, с точки зрения текстолога, переписчики, которые меньше всего думают над текстом и переписывают механически, — лучшие пере­писчики. Для текстолога во много раз меньше затруднений с механической опиской, чем с осмыслением текста писцом. На этот счет существует мно­жество единодушных высказываний текстологов.

Говорят, что один ученый эллинистической эпохи на вопрос, как достать надежный текст Гомера, ответил, что следует придерживаться древних, «не­исправленных» экземпляров70.

Английский текстолог А. Кларк пишет: «В переписчике нет более благо­словенного качества, чем невежество, и скорее тривиально, а не парадок­сально утверждать, что лучшие рукописи те, которые переписаны наиболее невежественными писцами»71. П. Колломп также пишет: «Ошибки, которые плодит полуученый писец, исправляя текст, наиболее опасные ошибки»72. А. Дэн утверждает: «Хороший переписчик тот, который воспроизводит ошибки оригинала»73. И т. д.

«Хорошие» переписчики копировали и ошибки, и непонятные слова, и устарелые формы языка, а в пергаменных уставных и полууставных рукопи­сях подражали даже почерку оригинала. «Дурной» переписчик тот, который не уважает переписываемого текста и исправляет его. Вот почему, если от­дельные места текста в результате его переписывания сохранили бессмыс­ленность оригинала, то это может служить одним из признаков того, что переписчик не переосмыслял текст, а писал механически. Такие списки нельзя легкомысленно исключать из привлекаемых к рассмотрению как «не­исправные». Именно эти «неисправные» списки могут оказаться весьма по­казательными для установления истории текста. Между тем очень многие издания древних текстов, которые делались в прошлом веке и в начале на­стоящего, делили списки того или иного произведения на «исправные» и «неисправные», отбрасывая последние. В древнерусских рукописях мы час­то встретим призывы писцов читать их рукописи «исправливаючи» и даже заклятия тем, кто этого не делает. Это не значит, что читателям предлага­лось вносить исправления в самую рукопись. Речь шла лишь о правильном чтении. В этом убеждает то, что в певческих рукописях в аналогичных при­писках писцы предлагают «петь» их рукописи «исправливаючи»: «Аще ся буду в коем месте где описал, или с другом глаголя или забытьем помыслы лукавыми, и вы, господа, пойте исправливая»74.

-82-

Напротив, древнерусские рукописи очень часто заключают призывы к будущим переписчикам ничего не исправлять в рукописях переписывать все, не внося в текст никаких изменений. Впрочем, в древнерусских рукописях нередки указания и на то, что текст их правился переписчиками, но под правкой текста в Древней Руси разумелось по большей части не исправление его по смыслу, а по другим рукописям. К этому вопросу мы еще вернемея в дальнейшем.

Типы переосмылений очень разнообразны. Особенно часты замены ма­лопонятных писцу слов сходными по звучанию понятными: вм «на стогнах» (т. е. на площадях) - «на стенах»; «рыдель» (рыцарь) - «рыдатель»; «зьрно горюшно» (или «горушно» — горчичное) — «зьрно горошно»- «иконому» -«и ко оному» и т д. В «Повести о Басарге» в основных ее списках говорится «и бысть голка (шум, мятеж. - Д. Л.) велика». В одном же из списков это место переделано так: «бысть же во дворце голкъ (горшок. — Д. Л.) вели­кий»75.

Нередко писец принимал малознакомые ему старые или церковносла­вянские слова за неправильно написанные новые. Так, вместо «слы» (по­слы) он ставил «слуги», вместо «ипаты и тироны» — «тироны и попы», а дальше даже добавлял для полноты — «и дияконы». Иногда писцы в порядке осмысления непонятного слова прибегали к «народной этимологии», напри­мер вм. «невегласы» — «невс'Ьгласы»76.

На переосмысление текста и замену непонятного слова другим может навести случайное соседство со словом, сочетание с которым может ока­заться более привычным. Так, в одном Евангелии XV в. вместо текста: «Аще просит яйца, еда подасть ему скорпию» (т. е. скорпиона, Лук. II, 12). написа­но: «Аще просит яйца, еда подасть ему скорълупию»77.

Еще более разительный пример находим в Ипатьевской летописи. Здесь в основном Ипатьевском списке под 1190 г. читаем: «...и хотеша пустити на вороп (набег. — Д. Л.) по земле и яша язык во Воротцех»78. Однако более правильное чтение находим в Ермолаевском списке. Там сказано: «во воропцех», т. е. в набегах. Составитель Ипатьевского списка не понял этого слова и превратил его в географическое название.

Очень часто непонятное слово последующими переписчиками превра­щается в имя собственное. Такое имя собственное иногда надолго остается не разгаданным исследователями. Так, например, в «Повести временных лет» под 1015 г. рассказывается о восстании новгородцев против варягов: «Вставше новгородци, избиша варягы во дворе Поромони». Кто такой был

-83-

этот «Поромон», во дворе которого были избиты варяги, оставалось совершенно загадочным, так как ни перед этим, ни в последующем тексте этот «Поромон» и его двор не упоминались. Не сомневались тем не менее в существовании этого «двора Поромони» ни А. А. Шахматов, ни кто-либо из других исследователей летописи. Это название «двор Поромонь» вызвало оживленную дискуссию в скандинавской славистике. Было предложено два толкования. Первое толкование предполагает, что это --farmanna gardr - торговый двор. Скандинавское farmadr в русском языке было фонетически правильно передано как «поромон». Другое толкование связывает «двоп Поромонь» с греческим παραμοναί, означающим «вахта», «лейбвахта»79. Скандинавские ученые предполагают, что так назывались помещения для наемных скандинавских воинов при дворце Ярослава в Новгороде80. Как бы ни решать этот вопрос, важно, что первоначальное слово в данном случае не имя собственное.

В «Послании новгородского архиепископа Василия о рае» в некоторых списках вместо слов «Деисус написан лазорем чудным» стоит «Деисус напи­сан Лазарем чудным». Если бы мы знали окружение писца, его интересы, круг ассоциаций, то, может быть, нашли бы и того Лазаря, который спрово­цировал появление этой ошибки.

Особенно часто некоторые нарицательные названия превращаются в имена собственные в произведениях переводных. Ср., например, в перево­де книги Иисуса Навина: «...не дадяху снити имъ на земьлю К о л л а ф а», в греческом же тексте είςτήνκοιλάδα — (т. е. в долины)81.

Так как текстологи очень часто недалеко отстоят по своим приемам интер­претации текста от древних писцов, повторяя их ошибки осмысления, то та­кое же превращение непонятных слов в имена собственные нередко находим и в изданиях XIX и XX вв. Ср., например, в первом издании «Слова о полку Игореве»: «О русская земля! уже за Шеломянемъ еси» («шеломя» принято за назнание села); «то была бы Чага по нагатЪ, а Кощей не резанЪ» (тюркские слова «чага» — «ребенок» и «кощей» — «раб» приняты за имена половецких ханов); «дорискаше до Куръ» («до куръ», т. е. «до петухов», принято за опреде­ление места, до которого «дорыскивал» Всеслав Полоцкий) и др.

Любопытный пример переосмысления непонятного текста представля­ют нам списки Есиповской сибирской летописи. В списке Сычева мы читаем следующий текст, содержащий классические реминисценции: «Они же окаяннии яростию претяще им и гордяся паче кинтаврь яко Антей». В некото-

-84-

рых списках это непонятное для писцов «Антей» превратилось в бессмысленное «Анпеи», «Анне» и т. д. Но один из писцов был начитан и вспомнив «Повесть об Акире Премудром», написал: «И гордяше паки доиграв яко Акир»82.

Не менее часто встречается и обратный тип осмысления: имя собствен­ное превращается писцом в нарицательное. Например, в книге Иисуса Навина читается: «сикущи вся иже и з г н а я», выделенное разрядкой яви­лось из «изъ Гая» (греческое έντήΓαΐ). «ТеКстолог»-писец, решив что перед ним пропуск буквы, исправил это место вставкой буквы83.

На осмысление писцами собственных имен и превращение их в нарицательное имело влияние сходство этих имен или целого сочетания букв при слитном написании слов с тем или иным нарицательным названием, если конечно, такого рода замена допускалась или даже облегчалась контекстом. Сходство, провоцировавшее такие осмысления, могло быть и зрительным, и слуховым.

Пример «слухового осмысления» дает одна рукопись XVIII в. (культура и осведомленность переписчиков в XVIII в. была в общем более низкой, чем в Древней Руси), где вместо «летописец Зонара» читаем «летописец звонарь»84.

Подобного рода ошибки часто делали древние переписчики, если они были из другой местности, не знали географии и истории страны, о которой идет речь в памятнике. Так, например, сербский переписчик Пролога в житии русского святого Мстислава написал, что Мстислав поставил церковь «новааго ради» вместо «в Новаграде».

Любопытное переосмысление прозвища московского князя Михаила Александровича Хоробрита встречаем мы в Новороссийском списке Новгородской четвертой летописи. Там под 1274 г. вместо слов «и по единем лете прогна Андрей Хоробрита» читаем «и по едином лете и прогна Андрей хоробри татарове»85.

Переосмысление может быть в равной степени вызвано как тем, что писец не узнал незнакомое ему собственное имя или географическое назва­ние, так и тем, что он его «узнал» в незнакомом ему слове. Так, в Проложной редакции конца XVIII в. жития Александра Невского вместо слов «к Кановичем» сказано «на реку Каму»86.

Одним из самых серьезных оснований для изменения текста древнерусскими книжниками служило изменение действительности, делавшее непонятным старый текст. Такие изменения особенно влияли на изменения тек-

-85-

ста, когда они касались мало учитываемых сознанием книжников явлений: изменений названий бытовых предметов, техники ремесла, географических понятий, военной тактики и т. д., и т. п. Приведу пример. Под 1224 г в Синодальном списке XIII в. Новгородской первой летописи читаем о том, что Мстислав Киевский в битве на Калке стал на горе над рекою Калкою «и ту угош и город около себе в колех, и бися с ними из города того по 3 дни»87. С изменением тактики русского войска (устройство боевого городка из телег; коло — телега) это место оказалось непонятным, и последующие писцы XV и XVI вв. пишут вместо «в колех» — «в кольих» или «в кольех», т. е. говорят о городе, обнесенном острогом (в степных условиях это было невероятно), а кстати меняют и малопонятное слово «угоши» (устроил) на «сътвори».

Иногда осмысление текста сводится к довольно верному переводу устаревшего и непонятного выражения на новое и понятное. Так, например, в Ипатьевском списке Ипатьевской летописи под 1268 г. мы читаем: «Тогда же Болеславу князю болну сушу велми, потом же Болеслав, усторобився, посла посол свой». Редкое слово «усторобився» (выздоровел) писцы По­годинского и Хлебниковского списков той же летописи заменили более по­нятным «оздоровися»88. М. Д. Приселков приводит целый ряд таких поновлений текста в своде 1212 г.: «Так, слово "ложница" (в 1175 г.) свод заменяет словом "постельница", "прабошни черевы" — "боты" (1074 г.), "протоптаныи" — "утлый" (1074 г.), "набдя" — "кормя" (1093 г.), "доспел" — "готов" (992 г.), "уста" — "преста" (1026 г.), "детеск" — "мал", "детищь" — "отроча", "исполнить" — "исправить", "крьнеть" — "купить", "ключится" — "прилучится", "полк" — "вой", "комони" — "кони", "ратиться" — "сра­зиться", "развращен" — "розно", "ядь" — "снедь", "уверни" — "възвороти", "похоронить" — "погрести", двое чади" — "двое детей" и др.»89.

Иногда причиною изменения текста могли явиться церковно-канонические неясности. Так, в Ипатьевской летописи под 1147 г. рассказывается очень сложная с церковно-канонической точки зрения история поставления в митрополиты киевские Климента Смолятича в не менее сложной полити­ческой обстановке. В этом рассказе Ипатьевской летописи в основном (Ипа­тьевском) списке читаем: «И тако сгадавше епископи славою святого Кли­мента поставиша митрополитом». В списках Хлебниковском и Погодинском вместо «славою» стоит «главою». Оказывается, ошибся составитель основ­ного списка, и ошибся ввиду неясности для него всей этой процуры постав­ления. Разъяснена она в 1913 г. Пл. Соколовым в его замечательном труде «Русский архиерей из Византии и право его назначения до начала XV века». Греки ставили своего патриарха в храме Софии рукою святого Германа (час­тью мощей Германа). Собор русских списков поставил Климента Смолятича

-86-

по этому греческому образцу находившеюся в Киеве головою Климента Римского90. Писец Ипатьевского списка Ипатьевской летописи не был осведомлен в возможности такого обычая и изменил «главою» на тоже непонятное, но более нейтральное «славою».

Сказывается в писце и монашеская скромность. Вместо «аз и свершен муж, а смысла не знаю» в одном из списков «Повести о Басарге» писец написал «аз извержен муж...»91.

Очень часто переписчик опускает непонятное слово, особенно если этот пропуск не мешает осмысленному чтению. Так, может быть опущено название города при слове город, имя собственное при слове определяющем его положение или род занятий, и т. д. Так, в «Повести о Басарге» в тексте «Аз чаял, купче, единоя еси со мною веры и единого бога Аполона» в одном из списков пропущено слово «Аполона»92. В последнем случае ска­залось, очевидно, не только желание писца сократить, но и его христиан­ский пуризм.

Иногда писец, довольствуясь внешним сходством слова и подставляя его по сходству написания, почти не думает над смыслом. Так, например, в списке ГИМ Синодальной библиотеки № 964 «Сказания о Мамаевом побоище» читаем «шумит бо рать Димитрия Ивановича веса России злочестивыми (вм. золочеными. —Д. Л.) доспехи»93. Еще более разительный слу­чай полного отвлечения писца от смысла целого и чтения «по сходству» на­ходим мы в рукописи (ГБЛ, собр. Московской духовной академии № 100) Хроники Амартола. Там говорится о праведных людях: «...темь убо сущим в води лающи с Павлом глаголати...» Другие списки (более поздние) Хроники дают правильное чтение: «в лодии плавающим»94.

Писец, не поняв то или иное слово, подставляет иногда первое попавшееся похожее, не задумываясь над смыслом целого, Так, в тексте славянского перевода Хроники Георгия Амартола писцы не понимали слова «плючь» – легкое: «И въшед на брань и устрелен посреди препоны в плючь». Один писец заменил предлог «в» на союз «и», а другие после этого заменили слово «плючь» на «ключь» и «плечь»95.

Как ни бессмысленны в целом все эти последние «исправления» писцов, все же их следует причислять к «осмыслениям» текста, поскольку новьи получившийся текст в каком-то отношении удовлетворял писца больше, чем прежний.

-87-

^ Стилистические изменения

Особое значение в работе древнерусского книжника имеют те сознательные изменения, которые он вносит в текст. Когда-то текстологи обращали главное внимание на «ошибки» писца, неправомерно расширяя понятие «ошибки» и относя к этим «ошибкам» большинство изменений которым подвергал писец текст своего оригинала. Считалось, что эти ошибки должны привлекать главное внимание текстолога. В. Н. Перетц писал: «Ме­ханические причины (изменения текста. — Д. Л.} действовали в общем чаще, и прежде всего надо думать о них»96.

Современные требования иные. Независимо от того, какие причины действовали чаще, сознательные изменения текста гораздо серьезнее. Именно они. а не изменения бессознательные, создают новые редакции произведений. Сознательные изменения текста принадлежат книжнику более высокого типа, чем простой переписчик. По существу — это творец, соавтор произведения. Для историка текста именно эти сознательные изменения наиболее интересны, и искать в изменениях текста необходимо прежде всего эти сознательные, целенаправленные изменения. В том или ином тексте их могло быть меньше количественно, но они безусловно были значительнее. Только после того как мы убеждаемся, что то или иное изменение текста никак не могло быть целенаправленным, мы можем приступить к определению типа бессознательной ошибки. Бессознательность ошибки определяется только после исключения всякой возможности ее сознательного характера. Это один из основных методических приемов текстологической работы.

Какие же сознательные изменения вносит древнерусский книжник в текст произведения? Классификация этих изменений очень трудна, поскольку творческой процесс бесконечно сложнее нетворческого. Тем не ме­нее можно грубо определить два основных типа сознательных изменений текста: изменения идейные и изменения стилистические. Прежде всего остановимся кратко на том, как писец стилистически правит текст. Эти стилистические изменения проще и однообразнее идеологических, и их удоб­нее поэтому рассматривать в первую очередь.

Наиболее частые стилистические изменения текста — это стилистическая модернизация его или, реже, архаизация, «распространение» текста, т. е. усложнение его различного рода стилистическими украшениями, и его со­кращение.

О той или иной стилистической работе писца мы находим собственные
признания последнего и своеобразные предупреждения для читателя. Так, например, Степенная книга XVIII в. (ГБЛ, Румянцевское собрание, № 416) имеет в одном из своих заголовков следующее заявление ее составителя:

-88-

«Княжение великого князя Иоанна Васильевича в России написано из Степенной книги князя Василия Урусова со изъятием избыточественых речений». С другой стороны, древнерусские книжники неоднократно заявляют о своем желании составить «украшенное» житие святого. Сохранилась, например, особая статья конца XV в. «О сотворении жития и началников Соловецких» - Зосимы и Савватия. Эта статья очень важна с точки зрения того, как составлялись жития в Древней Руси. Между другими, весьма интересными сведениями в ней говорится о том, как искали книжника, «могущего украсити, якоже подобает» уже имевшееся житие Зосимы и Савватия Соловецких - насыщенное фактами, но не украшенное «словесы»97.

Сознательные стилистические изменения могут носить иногда очень малозаметный характер и смешиваться с бессознательными изменениями тек­ста. Так, например, модернизация текста (орфографическая и стилистиче­ская) — по большей части результат бессознательных усилий пере­писчика; совсем иначе обстоит дело с архаизацией: даже в случаях очень незначительной правки она, напротив, всегда сознательна. Так, напри­мер, архаизацией текста является постановка в рукописях XV-ХVI вв. нестяженных форм давно прошедшего времени вместо стяженных (беах— бях, идеаше—идяше, несяахуть—несяхуть, летяаху—летяху), нестяжен­ных форм в склонении прилагательных («ааго» вм. «аго» в род. ед., «ыимь» в твор. вм. «ымь», «ыимъ» в дат. мн. вм. «ымъ», «ыими» втвор. мн. вм. «ыми» и т. д.).

Отмечу, что явления сознательной архаизации в рукописях XV, XVI и XVIII вв. требуют специального лингвистического исследования, которое принесет очень большую пользу текстологам98.

Особую группу стилистических изменений представляют те, которые вводились не ради преобразования стиля как такового. Писец вносит стилистические изменения только для того, чтобы удлинить или сократить текст в связи с какими-нибудь внешними обстоятельствами: нехватка бума­ги, стремление покрасивее разместить текст на листе или в строке. Писец иногда сокращает текст, стремясь не затронуть его содержания, чтобы уме­стить его в том или ином заданном месте, или, реже, заполняет пустоту строки, листа, место перед иллюстрацией и т. п.99

-89-

Одна из важнейших особенностей стилистических изменений в древнерусских памятниках заключается в том, что индивидуальное стилистическое своеобразие авторской работы сказывается в этих памятниках еще сравнительно слабо. Индивидуальный стиль еще не выработался. Авторы меняют свою манеру в зависимости от жанра, в котором пишут, и от того, о чем они пишут, — от предмета изображения. Поэтому, редактируя текст древнерусский книжник отражает в нем не свои индивидуальные требования к стилю, а требования эпохи, затем требования жанра и, наконец, требования литературного этикета100. Но здесь мы уже выходим из пределов текстологии в область литературоведения.

^ Идейные изменения

Идейные изменения в тексте могут быть связаны со стилистическими и могут не быть с ними связаны, могут вести к композиционным изменениям всего текста и касаться только отдельных его мест. Памятнику может быть придан обратный смысл или сделана только та или иная «подчистка». В нем может быть добавлена идея, которой до того в нем не было, и изъята та идея которая в нем была. Разнообразие изменений, которые могут быть внесены в произведение, и разнообразие приемов этих изменений невозможно ни исчерпать, ни предусмотреть. В основном мы будем касаться их на всем протяжении дальнейшего изложения. Сейчас же отметим только следующее. Сознательные изменения могут вноситься в памятник без каких-либо допол­нительных письменных источников и могут потребовать этих дополнитель­ных источников.

Остановимся прежде всего на вставках в текст — глоссах и интерполяциях писцов.

^ Глоссы и интерполяции

Термины «глосса» и «интерполяция» употребляются часто альтернативно. Необходимо различать их следующим образом. Глосса — это пометка на полях или между текстом данной конкретной рукописи. Глосса

-90-

графически не сливается с основном текстом. Интерполяция же – это вставка в текст произведения, сросшаяся с этим текстом графически и по существу, хотя часто и нескладно. Сделать интерполяцию в тексте может и сам переписчик непосредственно в процессе переписки текста но чаще интерполяция представляет собой переписанную писцом глоссу.

Глоссы и интерполяции делаются по разным причинам: для придания тексту большей полноты (например, интерполяции из других сочинений на ту же тему — особенно в сочинениях исторических) или разъяснения кажущегося писцу непонятным текста (глосса, разъясняющая трудное слово, де­фект текста, малопонятное рассуждение, неясный факт и пр.) для восполне­ния мнимого или действительного пропуска.

Разъяснения писцов на полях и в тексте рукописей могут быть разнообразны по содержанию, по форме, по размерам.

Приведу примеры из рукописи болгарского Рыльского монастыря 4/4 (1) (№ 34), где имеются различные приписки на полях (частично для них писец оставлял даже специальное место, и поэтому, возможно, они принадлежат его предшественнику). Так, к тому месту «Слова Григория Богослова на пасху», где говорится о коне на «обращалище», писец дает на полях кино­варью следующее разъяснение. «Есть вь Константине граде ипподоромие, сиречь конье рискалище, и ту обьучаваху колеснице с конми в течении и вь обращении, яко да егда брань будет готови суть, и есть обрать иде же текуще вьходет, да иже предварить иных и, добре вь обращении угодивь вьходит ть венць победи приемлеть и от тали начесе притча сиа — боди жребць о обра­щении» (л. 44).

Это комментарий фактический. Но вот комментарий, выражающий отношение писца к комментируемому месту: к словам текста книги пророка Исайи «горе сьвькупляющимь домь къ дому и село кь селу приближающем» писецдает примечание: «Сице приближает село к селу обидливый. Аще видить у некого село добро или домь украшень и на добре месте, сия суща шьд купует у суседа, имущаго сиа близь сущаго паче же и нищь аще будет, домь или село или ниву и приближе всек имущему она добраа натнеть и от того кь своему селу грабити, донде ж и от него насилием купит вса или възметь» (л. 73 об.). Здесь комментарий приобрел публицистический оттенок. Такой же публицистический характер носит комментарий о неправедном взима­нии мыта (л. 117 об. и 261). Есть в той же рукописи разъяснение иностран­ных слов: евр. «саватизмо» (л. 136), греч. «ритор» (л. 236) и др. Разъясняют­ся в рукописи философско-богословские понятия («средний путь» – л. 116 об.), характер ангельских помыслов (л, 158) и даже, что следует по­нимать под словом «лыцение», которым дьявол уловляет людей («лыцение глаголется, еже полагають на удицу ловци», л. 220)101.

-91-

Все эти глоссы сделаны на полях самим писцом рукописи (известным Владиславом Грамматиком), но часто глоссы делались на полях читателями — другим почерком, спустя много лет, а иногда даже несколько столетий.

Иногда глоссы читателей также вносились последующими переписчиками в текст. В. Лебедев указывает, например, следующий случай. В книге Иисуса Навина (IV, 6) в списке Кирилло-Белозерском № 1 /6 (ГПБ) читает­ся следующий текст: «Глагола господь к Моисею человеку божию о мне и о тебе вдавири и в Каисварней». Непонятному слову «вдавири» нет соответ­ствия в греческом оригинале, по-видимому, оно внесено в текст писцом. Как это было сделано, поясняет список Погодинский № 77 (ГПБ). Здесь слово «вдавири» написано на поле: это была глосса кого-то из читателей, при пере­писке занесенная в текст102.

Примером разъяснений, вносимых самим писцом непосредственно в текст переписываемого им произведения, может служить следующее место из «Александрии» в списке б. Виленского Публичного музея № 109 (147). Там рассказывается, что, желая напугать персов численностью своих войск, Александр Македонский согнал стада скота, привязав ветви к хвостам животных. Пыль от этих стад была так велика, что «въсхождаше прах до Олумпа» и тут же писец добавил «то есть до неба»103. Этого пояснения нет в других списках «Александрии».

Интерполяция (пояснительная вставка переписчика) имеется, например, и в списке Р. Ф. Тимковского «Сказания о Мамаевом побоище», опуб­ликованном И. Снегиревым: после слов Евдокии — «не сотвори, господи, якоже за много лет брань была на реце на Калке христьяном с тотары от злаго Бытыя» — писецдобавил следующую фактическую справку о том, что представляло собой это «много лет»: «от Калкскаго побоища до Мамаевы рати 160 лет»104.

Эта интерполяция сделана на основании текста «Задонщины», где мы так­же читаем: «от Калагъския рати до Мамаева побоища лЪтъ 160»105.

Более девяноста глосс читается на полях Русского хронографа редакции 1617 г. В более поздних списках эти глоссы вставляются в текст, причем такие интерполяции то выделяются киноварью, то нет, сливаясь, таким образом, с текстом106.

Вставки могли делаться в целях политических, полемических, апологетических и т. д. Ко всем этим вставкам мы будем еще иметь случаи возвра­щаться.

-92-

«Самоцензура» и цензура

Одной из причин изменения текста была внутренняя «цензура», которой подвергал свой текст или текст переписываемого им автора древнерусский книжник. Он мог сомневаться в допустимости того или иного высказывания или целого рассказа, мог испугаться преследований или осуждения со стороны власть имеющих лиц и пропустить неподходящее место. Правда, таких случаев цензурования своего собственного или переписываемого текста в Древней Руси было значительно меньше, чем в новое время, но они все же были. Яркий пример на основе разысканий А. А Шахматова привел в своей книге «Из лекций по дипломатике» Н. П. Лихачев107. Пример этот весьма курьезен. У Е. Е. Голубинского в «Истории канонизации святых в русской церкви»108 имеется указание на следующего святого: «Иоанн Су­хой, Ярославский, неизвестно когда живший до второй половины XV века». Сведения об этом «святом» заимствованы почтенным историком русской церкви из некоторых общерусских летописей, где под 1463 г. читается сле­дующее: «В граде Ярославле при княжении Александра Федоровичя, у святаго Спаса в монастыре, явишася чюдотворци Федор Ростиславичь Смолен­ский с детми, почяло от гроба их людей прощати много. А князем ярослав­ским прощание же доспелося со всеми вотчинами, отдавали их великому князю Ивану Васильевичи, а печялованием из старины Олексеевым Полуехтовича диака великого князя. И после того у них Иван Сухой чюдеса творити почял по всей Ярославской вотчине»109.

То же известие читается и в некоторых других летописях, но известие это оказывается сокращенным вследствие самоцензуры писца. В Ермолинской летописи, представляющей собою летопись, оппозиционную княжес­кой власти110. это известие в полном виде представляет следующую любопыт­ную картину: «Во граде Ярославли, при князи Александре Федоровиче Ярославьском, у святаго Спаса в монастыри во общине авися чюдотворець, князь велики Феодор Ростиславичь Смоленский, и з детми, со князем Костянтином и з Давидом, и почало от их гроба прощати множество людей безчисленно; сии бо чюдотворци явишася не на добро всем князем Ярослав­ским: простилися со всеми своими отчинами на век, подавали их великому князю Ивану Васильевичю, а князь велики против их отчины подавал им во­лости и села; а из старины печаловался о них князю великому старому Алекси Полуектовичь, дьяк великого князя, чтобы отчина та не за ними быле. А после того в том же граде Ярославли явися новый чюдотворець, Иоанн Огафоновичь Сущей, созиратай Ярославьской земли: у кого село добро, ин

-93-

отнял а у кого деревня добра, ин отнял да отписал на великого князя ю, а кто будеть сам добр, боярин или сын боярьской, ин его самого записал; а иных его чюдес множество не мощно исписати, ни исчести, понеже бо во плоти суще цьяшос»111. Последнее слово написано тайнописью (так называемой «простой литореею») и означает «дьявол». Вот, следовательно, какого чудотворца записал Е. Е. Голубинский в списки русских святых. Произошло это потому что поздний летописец подвергал такой жесткой цензуре предшествующий текст, что смысл его не мог понять и весьма скептичный Е. Е. Голубинский. То, что перед нами не простое сокращение текста, а именно его цензура, ясно, я думаю, и без особых объяснений: иронический смысл остался, но запрятан он очень глубоко.

Другой случай и другой тип цензуры может быть указан в Синодальном списке Новгородской первой летописи под 1332 г. Здесь читается: «Иван [Калита] приде из Орды и възверже гнев на Новъгород, прося у них серебра закамьского, и в том вся Торжек и Бежичьскый верх за новгородскую измену». Однако слова «за новгородскую измену» написаны по выскобленному, а первоначально, как это видно из чтений других списков Новгородской пер­вой летописи, в ней стояли слова: «через крестное целование»112. Это означа­ет, что новгородец-летописец обвинял Ивана Калиту в нарушении крестного целования, москвич же «цензор», в руках которого побывал в конце XV или, может быть, в начале XVI в. Синодальный список, обвинил самих новгород­цев в измене, выскоблив обвинения против Калиты. Весьма возможно, что тот же москвич оторвал в Синодальном списке первые 15 тетрадей, где нахо­дились новгородские предания о начале Новгорода и Русского государства и знаменитые Ярославовы грамоты, которыми новгородцы обосновывали свою независимость113.



<< предыдущая страница   следующая страница >>