velikol.ru
1



Статьи, которые публикуются в разделе "Дискуссионная трибуна", могут совпадать, но могут быть и противоположными точке зрения редак­ционной коллегии журнала. Каждую публикацию в этой рубрике следует рассматривать как приглашение к дальнейшему обсуждению позиции наших авторов, их выводов, идей и предложений.

Б.А.ЛАПШОВ

^ О КОММУНИЗМЕ И ПАРТИИ КОММУНИСТОВ

"Бедность, — писал Достоевский, — может быть благородной, нищета всегда унизительна". Стремительно, за какие-то три года перейдя от бедности к нищете, мы имеем несчастье на собственном опыте убедиться в точности наблюдения нашего великого земляка. Если на внешнеполитической арене мы выступаем сегодня в роли мирового люмпена, выпрашивающего кредиты и принимающего даяния "на бедность" деньгами ли, продовольствием, таба­ком, одноразовыми шприцами и вообще, чем не жалко, от богатых и бедных государств, корпораций и частных лиц, то внутриполитическая обстановка у нас все более и более начинает напоминать гнилостную атмосферу ге­ниально описанной Горьким российской ночлежки начала века. Всматри­ваясь в далеко не оригинальные программы наших сегодняшних партий и течений, мы без труда можем распознать знакомые со школьной скамьи образы и поразиться беспощадной правдивости аллегорий, вновь осмысли­вать которые суждено перестроечному поколению, возродившему, хотя и в несколько измененном виде, идеологическую палитру предреволюционной России.

Наши демократы с восторгом распознают своих самых ярых поли­тических противников и в Бароне, кичащемся дворянским прошлым, но соз­нающем, что на деле он всю жизнь лишь "переодевался", и в Сатине с его презрением к "сытости", на деле лишь оправдывающем лениво-алкогольное нежелание работать и учиться. В то же время противники демократов с удовольствием найдут подтверждение своим политическим обвинениям в

© ЛАПШОВ Борис Анатольевич — кандидат исторических наук, ведущий науч­ный сотрудник Института массовых политических движений Российско-амери­канского университета

Б.А.Лапшов

40

характерном симбиозе торговки Квашни и прислуживающего ей, презираю­щего ее, но полностью от нее зависящего Актера. И уже по традиции те и другие с негодованием обличат сегодняшние политические силы, угады­ваемые в образе Луки, призывающего всех к миру и согласию, каждому обе­щающего светлое и прекрасное будущее и незаметно исчезающего со сцены в момент возникновения крупного скандала.

В намерения автора, однако, не входит ни обвинять, ни обличать, ни тем более каяться или (что, по его мнению, еще хуже) призывать к всенародному покаянию, рассматриваемому иными в качестве вернейшего средства спасе­ния. Не собирается автор и выступать с позиций "здоровых сил в КПСС", сто­ят ли они на демократической платформе или защищают под флагом "Един­ства" "ленинизм и коммунистические идеалы", на что он, пожалуй, и не име­ет формального права, поскольку членом КПСС не был и не является. Это отнюдь не означает какие-либо претензии на "объективность", а тем более на идеологическую нейтральность. Напротив, будучи убежденным коммунис­том, автор сразу же должен честно предупредить читателя, что высказыва­ет исключительно свое, субъективное, весьма пристрастное мнение по воп­росам, которые составляют самое существо его работы как исследователя и на которые он лишь отчасти может пока найти удовлетворяющие его ответы.

Первым и важнейшим из этих вопросов, "вопросом вопросов", по выраже­нию философов, является сам смысл истории, что в конечном итоге сводится к попыткам определить направление движения человечества во времени и пространстве. При всей кажущейся отвлеченности этого вопроса от повседневных нужд и чаяний отдельного человека именно ответ или отсутствие ответа на него (по крайней мере, до сих пор) составляли основу морально-нравственных устоев любого общества и, соответственно, опре­деляли шкалу оценок, даваемых обществом поведению каждого из его чле­нов. В этом состоит, например, определение Н.А.Бердяевым конкретной за­дачи философии истории: "судьба человека" [1].

Не потеря ли устойчивых исторических ориентиров, утрата веры в общее дело сделали у нас сегодня судьбу человека столь неверной и неопреде­ленной? Не в этом ли причина того, что демократический карнавал, вылив­шийся в экстаз "срывания масок", сменяется общественной прострацией, порождая массовый психоз безнадежности и отчаяния, усугубляющийся сюрреальностью нашей экономической действительности?

Мы, кажется, очень мало задумываемся о практических, можно сказать, повседневных и повсеместных, касающихся буквально каждого, послед­ствиях нашего нынешнего тотального отрицания "коммунистического тоталитаризма". Прорабам перестройки нет дела до того, что публичный отказ КПСС от коммунистических идеалов, ее самоустранение от роли направляющей и руководящей силы общества и государства одновременно лишили рядового трудящегося той последней инстанции, в которую он привык обращаться в поисках справедливости. Что заменит для него эту инстанцию? Религия? Антикоммунизм? Национал-патриотизм? Парламент?, Рынок? Идеология какой из ныне существующих партий и политических организаций, чье число в России уже перевалило за тысячу [2j, способна дать нашему конкретному, исторически сложившемуся обществу новую шкалу моральных и нравственных норм поведения, которая позволит ему

^ О коммунизме и пар тии коммунистов 41

при любом, неизбежном в реальной жизни нарушении и извращении этих

норм сохранять тем не менее инерцию поступательного движения?

Думается, только намеренно отвернувшись от этих назойливых вопросов, можно предаваться маниловским мечтаниям о построении у нас за 100, 500 или 1500 дней огромнейшего рыночного дома с таким высоким парламент­ским бельведером, что можно оттуда даже видеть одновременно и Сток­гольм, и Токио. Настоящая статья как раз и представляет собой попытку заглянуть в лицо насущнейшей проблеме: от какого именно наследства мы столь безоглядно пытаемся откреститься, напрашиваясь "в люди" к западно­му миру.

Антикоммунизм

Создали прежде всего поколенье людей золотое

Вечноживущие боги, владельцы жилищ олимпийских.

Был еще Крон-повелитель в то время владыкою неба.

Жили те люди, как боги, с спокойной и ясной душою,

Горя не зная, не зная трудов. И печальная старость

К ним приближаться не смела. Всегда одинаково сильны

Были их руки и ноги. В пирах они жизнь проводили,

А умирали, как будто объятые сном. Недостаток

Был им ни в чем не известен. Большой урожай и обильный

Сами давали собой хлебодарные земли. Они же,

Сколько хотелось, трудились, спокойно сбирая богатства,

Стад обитатели многих, любезные сердцу блаженных.

^ ГЕСИОД. Труды и дни

Дети солнца, дети своего солнца — о, как они были прек­расны!.. Они были резвы и веселы как дети. Они блуждали по своим прекрасным рощам и лесам, они пели свои прекрасные песни, они питались легкою пищею, плодами своих деревьев, медом лесов своих и молоком их любивших животных. Для пищи и одежды они трудились лишь немного и слегка... Между ними не было ссор и не было ревности, и они не понимали даже, что это значит. Их дети были детьми всех, потому что они составляли одну семью... У них не было храмов, но у них было какое-то насущное, живое и беспрерывное единение с Целым вселенной; у них не было веры, зато было твердое знание, что когда восполнится ,их земная радость до пределов природы земной, тогда наступит для них, и для живущих и для умерших, еще большее расширение соприкосновения с Целым вселенной.

^ Ф.М. ДОСТОЕВСКИЙ. Сон смешного человека

Без малого три тысячи лет разделяют между собою два приведенных в эпиграфе описания мечты человека о земном рае, и мы можем наглядно убедиться, как она мало изменилась за столь существенный для истории

Б. А. Лап шов

42

цивилизации период. Соединение, братское слияние людей с природой и друг с другом видится в ней условием освобождения человека от страха перед окружающей средой, друг перед другом и перед самой перспективой физической смерти.

Не является ли эта мечта умозрительной? Ведь не зря же ее реальное воплощение виделось либо в мифическом прошлом, либо в других мирах, либо при вторичном пришествии на землю Спасителя. Своеобразный ответ на этот вопрос дает сегодняшняя уфология, постепенно превращающаяся в род проповеди внеземного источника спасения: сколько ни вчитывайся в многочисленные свидетельства контактов с внеземными цивилизациями, не обнаружишь в них ничего, не знакомого человечеству.

Точно так же нетрудно убедиться, что мечты человека о земном и вне­земном рае отражают наблюдаемые им, реальные, но поражающие воображе­ние своей необычностью, отношения людей друг к другу и к природе, будь то отсутствие рабства и взаимное услужение у "благородных скифов" во времена Страбона или отсутствие собственности и полное слияние с благо­датной природой полинезийцев, наблюдавшееся первыми европейскими мореплавателями Южных морей.

Именно наличие живых, реальных, хотя и наблюдаемых со стороны и потому идеализируемых примеров счастья и довольства отдельных людей, семей и народов порождали наряду с мечтаниями о внеземном источнике спасения от жизненных тягот упорные поиски земных, подвластных уму и воле человека механизмов овладения счастьем. Наряду с "позитивными" или, говоря современным языком, прагматическими по­пытками устроить личное довольство и счастье крезами, лукуллами и другими собирателями власти и сокровищ с древнейших времен наб­людаются и попытки "негативного", отрицательного, критического устро­ения счастья путем устранения из жизни общества всего, что вносит разлад, раздор, посредством объединения его общей целью, задачей или мо­ралью.

Утопичность и одновременно опасность попыток "отрицательного" устроения земного счастья "отдельно взятым" народом или обществом образно показывает, все еще, как кажется, плохо понимаемая, глубоко­мысленная библейская аллегория о ноевом народе, вознамерившемся воз­двигнуть "город и башню высотою до небес" с тем, чтобы "сделать себе имя", то есть установить единый канон для общества прежде чем рассеяться "по лицу всей земли". Убедившись, что "не отстанут они от того, что задумали сделать", Господь смешал их язык так, чтобы один не понимал речи другого, и рассеял их по всей земле, "и они перестали строить город".

Видимо, к такому же выводу об опасности и бессмысленности искусст­венного построения отдельного счастливого общества пришел и Платон в своем столь же, думается, плохо понятом потомками, в том числе и его учеником Аристотелем, описании идеального государства. Всерьез приняв "сократовское", то есть изначально предполагающее сомнение, внутренний спор с самим собой, построение Платоном модели идеального государства, Аристотель вполне резонно возражает: "Ясно, что государство при по­стоянно усиливающемся единстве перестает быть государством. Ведь по своей природе государство представляется неким множеством. Если же

^ О коммунизме и партии коммунистов 43

оно стремится к единству, то в таком случае из государства образуется семья, а из семьи — отдельный человек... Таким образом, если бы кто-нибудь и оказался в состоянии осуществить это, то все же этого не следовало бы делать, так как он тогда уничтожил бы государство" [3].

Нетрудно увидеть, что именно эта изначальная мысль о вредоносности единства, не обусловленного многообразием, лежит в основе любой критики коммунизма, так же как и других воображаемых и реальных попыток устроить общественные "острова спасения" — в виде ли древних восточных монастырей, предхристианских (кумранских) и первых христи­анских общин, монашеских братии, толстовских коммун и современных израильских киббуцев. Это же оправданное опасение составляет стержень критики коммунизма со стороны не только либералов, но и социалистов, и анархистов. Так, например, Бакунин, страстно пропагандируя "действи­тельное, одушевленное любовью и вытекающее из бохсественной сущности первобытного равенства общение свободных людей, посюстороннее осу­ществление того, что составляет божественную сущность христианства, ис­тинный коммунизм" [41, с негодованием отмежевывался от современных ему коммунистических теорий. "Во избежание недоразумений, — писал он, — мы раз навсегда заявляем, что мы лично не коммунисты и что у нас столь же мало охоты ... жить в обществе, устроенном по плану Вейтлинга. Это — не свободное общество, не действительно живое объединение свободных лю­дей, а невыносимое принуждение, насилием сплоченное стадо животных, преследующих исключительно материальные цели и ничего не думающих о духовной стороне жизни и о доставляемых ею высоких наслаждениях" [4, с. 234].

Весьма примечательно, что идея Маркса, сформировавшаяся примерно в то же время, что и идея Бакунина, также исходила из критики коммунизма. Указывая в известном письме А. Руге (сентябрь 1843 г.), что "конструиро­вание будущего и провозглашение раз навсегда готовых решений для всех грядущих времен не есть наше дело", говоря как о ближайшей насущной задаче о "беспощадной критике всего существующего", не страшащейся собственных выводов, Маркс уточняет свою мысль: "Поэтому я не стою за то, чтобы мы водрузили какое-нибудь догматическое знамя. Наоборот, мы должны стараться помочь догматикам уяснить себе смысл их собственных положений. Так, догматической абстракцией является в особенности коммунизм, причем я имею в виду не какой-либо воображаемый и возмож­ный коммунизм, а действительно существующий коммунизм, в той форме, как его проповедуют Кабе, Дезами, Вейтлинг и т.д. Этот коммунизм есть только особое выражение гуманистического принципа, не освободившееся еще от влияния своей противоположности — частного бытия. Поэтому уничтожение частной собственности и этот коммунизм отнюдь не тождественны, и не случайно, а совершенно неизбежно рядом с коммуниз­мом появились другие социалистические учения, как, например, учения Фурье, Прудона и т.д., — потому что сам он представляет собой толь­ко особое, одностороннее осуществление социалистического прин­ципа" [51.

В чем же, в таком случае, заключалась идея, побудившая Маркса и Эн­гельса активно заняться отрицанием современного им коммунистического и социалистического отрицания частной собственности и на основе этого

Б.А.Лапшов

44

"отрицания отрицания" синтезировать новую коммунистическую партию? Попробуем разобраться.

До появления в Европе Нового времени секуляризированной, светской истории и социологии проблемой исторического движения общества занималась почти исключительно религия, накопившая и сконцентрировав­шая в различных вероучениях и основывающейся на них огромной бого­словской и философской литературе богатейший опыт поиска человечест­вом смысла своего бытия. Не удивительно, что отважная попытка двух молодых немецких мыслителей "уяснить себе" смысл истории в обход этой тысячелетней традиции, названная впоследствии одним из них "истори­ческим материализмом", вызвала и продолжает вызывать глубокое и искрен­нее возмущение у всех ученых, склонных, подобно НА. Бердяеву, видеть в философии истории тайну "исторического", "философию не эмпирической действительности, а философию миров загробных" [1, с. 15—16].

Подлинным источником возмущения, разделившего обществоведов на два враждующих лагеря, является, как нам представляется, прежде всего то, что Маркс и Энгельс не только использовали в своем обходном движении выработанные традиционной наукой методы, в первую очередь диалектику, но и пришли по сути дела к тем же, сделанным за столетия, а может быть, и тысячелетия до них выводам относительно общего направления челове­ческой истории, радикально перестроив, однако, при этом сам фундамент обоснования этих выводов.

Строго говоря, предложенная ими идея такой перестройки, заключаю­
щаяся в сосредоточении поиска смысла истории на исследовании не "транс­
цендентных", лежащих вне общества факторов, но факторов "имманентных",
то есть вытекающих из самого его бытия, также была далеко не новой. Заяв- •

кой на величайшее в истории философской мысли открытие стало лишь ука­зание, что важнейшим, если не решающим, из них, является соединение на­копленного человеком и обществом в процессе труда опыта и созданных этим опытом средств производства (орудий, организации, технологий, ма­териалов, растительных и животных культур) с производящей силой приро­ды, что рождает принципиально новые производительные силы, способные к саморазвитию.

Эту внешне простую мысль можно сравнить как по ее фундаментальной грандиозности, так и по трагичности ближайших последствий ее конкрет­ной разработки со столь же незамысловато выглядящей формулой Е — Мс2, перенесшей из космоса на землю принцип термоядерного синтеза. Ослепи­тельная идея, будто человек и человечество способны сами творить свою историю, низводящая с небес на землю самого Творца, превращающая чело­века и человечество в Бога, оказала на умы "униженных и оскорбленных" XIX в. примерно такое же воздействие, какое оказала родившаяся за девят­надцать столетий до этого противоположная идея, что люди могут и дол­жны носить в себе Бога, чтобы однажды, подобно Христу, быть "восхищен­ными" с земли на небеса.

Простое сравнение исторической судьбы трех гениальных идей, каждая
из которых произвела революцию в сознании и жизни человечества, нагляд­
но покажет диалектику земного бытия Логоса — божественного озарения,
высшего Слова, — которое при своем явлении, как прекрасно сказано в Еван­
гелии от Иоанна, "было у Бога и было Богом", но пройдя через головы и •

^ О коммунизме и партии коммунистов

45

уста многочисленных толкователей, родило соответствующее количество идеологий1, качество которых, то есть сходство с изначальной идеей, пря­мо зависело от того уже вполне земного дела, к которому их приспосабли­вали.

Самый выразительный и близкий нам пример подобной диалектики — это, пожалуй, тр'агедия Нильса Бора, Курчатова и других технических идеоло­гов эйнштейновой мысли, которые, прекрасно сознавая великое, спаситель­ное для человечества значение идеи термоядерного синтеза, оказались вынуждены использовать ее для изготовления смертоносного для всего живого сверхоружия.

В результате мир сегодня отчаянно старается найти выход из ядерного тупика, куда загнала его прагматическая политика ядерного сдержи­вания.

Нечто подобное произошло у нас в сфере идеологии. Созданная сталин-ско-брежневскими идеологами "марксистско-ленинская теория" — продукт прагматического, в высшей степени непоследовательного, варварскими методами осуществлявшегося приспосабливания плохо понятых идей Маркса, Энгельса и Ленина к действительным или кажущимся насущным потребностям текущего момента, — дождалась своего Чернобыля.

Общественное сознание, пораженное паникой ввиду стремительного раз­вала народного хозяйства и столь же стремительного роста всех видов преступности, прежде всего экономической, инстинктивно старается "очис­титься" от всего коммунистического, видя в каждом защитнике коммунис­тических идей носителя опасного для жизни продукта идеологического распада.

И так же, как и в Чернобыле, в нашей идейной сфере катастрофически не хватает дозиметров — надежных измерителей отклонения идеологий от изначальных идей; созданные отечественными общественными науками не действуют, а импортные оказываются слишком сложны в обращении и мало подходят к специфике местных условий.

В следующих разделах статьи автор попытается предложить пусть при­митивную, но, как ему представляется, годную на первый случай принци­пиальную схему насущно необходимого "аппарата различения" между иде­ей, идеологией и политической практикой коммунизма.

гВпереводе с греческого идеолог — это просто толкователь идеи. Его функция напоминает функцию магов — толкователей снов, считавшихся божественным отк­ровением в обществах древности. Соответственно, идеология — это и в широком и в узком смысле слова означает толкование, интерпретацию и даже разработку изна­чальной идеи. — Здесь и далее примечания автора.

^ Б. А. Лапшов

46

Коммунизм

Коммунизм для нас не состояние, которое должно быть установлено, не идеал, с которым должна сообразоваться действительность. Мы называем коммунизмом действитель­ное движение, которое уничтожает теперешнее состояние.

^ К. МАРКС и Ф. ЭНГЕЛЬС. Немецкая идеология.

В чем смысл самого термина " коммунистический"? Латинские слова com­munis — общий, например, commune est quod natua optimum fecit (все лучшее в природе принадлежит всем вместе) и communico — делать сообща, при­нимать участие, делить, например, communicabo semper te mensa mea (я всегда готов делиться с тобой куском хлеба) восходят к корню munus — обязан­ность, служба, также милость, одолжение, услуга, дар, подарок. Таким об­разом, термин "коммунистический" заключает в себе весьма богатое со­держание, раскрывающее сущность человеческих отношений, основанных на добровольной и бескорыстной взаимопомощи, являющейся одновременно и обязанностью и условием совместной жизни и работы. Чрезвычайно, на наш взгляд, удачную и вместе с тем лаконичную формулировку этого принципа дал современник Маркса, Энгельса и Бакунина, замечательный, а может быть и величайший из русских философов, Н.Ф. Федоров, утверждавший, что "жить нужно не для себя (эгоизм) и не для других (альтруизм), а со всеми и для всех" [61.

В отличие от Н.Ф. Федорова, не покидавшего пределов России и самой си­лой обстоятельств вынужденного сосредоточить свой могучий интеллект и баснословную эрудицию на изучении сферы человеческого духа (этой тра­диционной прерогативы русской философии, которую, думается, можно с большими основаниями назвать философией общинного коллективизма), Маркс и в особенности постоянно живший в Англии Энгельс имели возмож­ность непосредственно наблюдать во всех оттенках и проявлениях разви­тие новой человеческой общности, обусловленное всепроникающими и все-пронизывающими экономическими взаимосвязями и взаимозависимостями мирового рынка.

Возникшая, как и всякая человеческая общность, из необходимости людей обмениваться трудом, то есть подменять друг друга в процессе простого жизнеобеспечения для того, чтобы позволить каждому доводить до конца и совершенствовать каждую из составляющих этот процесс операций2, эта но­вая общность заменила господство различных и многообразных форм непосредственного обмена трудом при принудительном и всегда неравном распределении его совокупного продукта (между рабом, колоном, клиен­том и господином в античности; общинником, ремесленником и правителем на Востоке; крестьянином, горожанином и феодалом в средневековой Европе) единой для всех формой обмена, опосредованного продуктом тру-

2 Соединение обществом труда, разделенного на отдельные операции, в общий процесс, подчиняющийся единому плану или последовательности (единому началу) и составляет сущность трудовой кооперации.

^ О коммунизме и партии коммунистов

47

да каждого индивидуального производителя или деньгами как его эквива­лентом.

Говоря проще, если во все предшествующие эпохи мера распределения общественного- продукта или, что то же самое, мера вознаграждения за индивидуальный труд определялась характером личных отношений, исто­рически сложившихся между его участниками, то с развитием обмена про­дуктами труда эта мера стала определяться исключительно количеством индивидуального (частного) труда, необходимого для получения продук­та, пригодного для обмена. Это количественное обозначение качества ин­дивидуального труда, искусственно усредняющее, уравнивающее и обезли­чивающее все неизмеримое разнообразие его разновидностей, получило впоследствии у европейских ученых-экономистов Нового времени наиме­нование стоимости, а сам продукт, удовлетворяющий потребностям не его производителя, но его покупателя — наименование товара.

Возникновение, распространение и, наконец, установление господства новой формы общности в нескольких европейских государствах, наиболее тесно связанных отношениями товарообмена, имело подлинно революцион­ное значение для всего человечества. Первым следствием, вытекающим непосредственно из товарообмена, то есть непосредственно из самой систе­мы обращения товаров и денег3, было прочно утвердившееся в обществах этих государств убеждение в принципиальном "равенстве и равнозначности всех видов труда, поскольку они являются человеческим трудом вообще" [71. Это, в свою очередь, родило идею человеческого равенства, которая достаточно быстро приобрела, говоря словами Маркса, "прочность народ­ного предрассудка" 17].

Другим, не менее революционным следствием развития товарообмена явилось втягивание в систему обращения самих условий производства, прежде всего земли как хозяйственной территории, значительная часть ко­торой в Западной Европе оказалась в силу исторических обстоятельств предметом частной4, то есть свободно и безраздельно отчуждаемой от общества собственности.

Человеческим обществам далеко не впервые пришлось столкнуться с вве­дением в денежный и торговый оборот земельной собственности, всегда таящим в себе угрозу разорения для большинства населения. Как правило, наиболее острые земельные кризисы решались путем принудительного "прощения долгов" и перераспределения земли государством как ее верхов­ным собственником, подобно тому, как это было сделано в 594 г. до н.э. афинским архонтом Солоном.

Именно эрозия верховной собственности на землю в средневековой За­падной Европе впервые поставила непосредственного производителя—кре­стьянина и ремесленника — лицом к лицу с угрозой ничем не ограниченной монополии частного земельного собственника, ринувшегося в торговые операции. Единственным выходом из этого опаснейшего для земледелия и ремесла противостояния явилось создание ими собственной монополии на

3 Система, названная Марксом "простым обращением", что, на наш взгляд, следует понимать как "просто" или "только" систему обращения.

4Англ. private property, фр: propriete priv6e, нем. privateigentum образованы от латинского privo — отнимаю, лишаю.

Б.А.Лапшов 48

другое важнейшее условие производства — рабочую силу, что и было осуществлено капиталом, то есть производственным соединением частной собственности (накопленного, омертвленного труда) с живым трудом воз­родившегося в Европе Нового времени пролетариата5.

Подобно тому как на заре своей истории человек посредством собствен­ного труда вкладывал накопленный обществом и им лично опыт в "природ­ную лабораторию" в надежде получить от нее сторицей, точно так же те­перь капиталист посредством чужого труда вкладывал накопленный им, омертвленный в средствах производства и деньгах труд в обращение, наде­ясь на еще более щедрое вознаграждение. Капитал, таким образом, нашел собственный источник движения — производительную силу человеческого труда. И точно так же, как в стоимости усреднилось и обезличилось все бесчисленное многообразие человеческого труда, так в капитале усред­нилось и обезличилось, будучи сведено к труду, все бесчисленное многооб­разие человеческой деятельности.

Соответственно, если простое обращение утвердило в общественном соз­нании идею равенства как олицетворения свободы, то капитал утвердил в нем с той же прочностью народного предрассудка идею труда как "естест­венного" предназначения человека. Труд как очевидный источник матери­ального благосостояния, сулящий достижение довольства и счастья, если не для себя.то для детей, лег в основу новых представлений о "позитивных" путях достижения человечеством земного рая. Однако простым и неизбеж­ным произведением труда как особого рода деятельности, направленной исключительно на жизнеобеспечение и в этом смысле обязательной для удовлетворения насущных потребностей индивида (в отличие от всех дру­гих родов и видов деятельности, направленных на удовлетворение его раз­нообразных, порой фантастических желаний), явилась собственность инди­вида на продукт его труда.

Сам товарообмен, а с ним и равенство, и свобода, и капитал, и основанное на них представление об историческом пути движения человечества, полу­чившее наименование прогресса6, — все это оказалось обусловлено сохра­нением права человека безраздельно распоряжаться собственностью, соз­данной его индивидуальным (частным) трудом. Моральное обоснование этого права частной собственности было основано на том, что сам труд яв­лялся неизбежной данью человека жизненным потребностям, а затраченное на труд время как бы отчуждалось им от времени, которое он мог бы посвя­тить удовлетворению своих склонностей, интересов и желаний. Частный труд, следовательно, представлял собой " самоотчуждение" человека, а ча­стная собственность на продукт этого труда как бы устанавливала общест­венное признание границы этого самоотчуждения.

5 В древнем Риме пролетариат (proletarii — от латинского слова proles — отпрыск, потомок, дитя) являлся юридически свободным, но не имеющим иного, кроме детей, достояния, неимущим и неподатным сословием. Он был фактически отстранен от гражданской жизни. Его не призывали в армию, и даже в суд он мог обращаться только при посредничестве поручившегося за него собственника — постоянно про­живающего на одном месте обывателя (assidum).

6 От латинских слов progressio и progressus, означавших движение вперед, ход, развитие, а также преуспеяние, успех, рост.

^ О коммунизме и партии коммунистов 49

Естественным образом возникающее противоречие между частной собст­венностью как правом на продукт собственного труда и правом частной собственности как общественным признанием права индивида свободно рас­поряжаться этим своим правом, то есть употреблять свое право на накоп­ленный труд (частную собственность) для сужения границ своего " самоот­чуждения", либо вообще избавления от него путем использования (эксплуа­тации)7 чужого труда, обычно " снимается", говоря языком Гегеля, посред­ством весьма расширенного толкования патриотами прогресса понятия "труд", распространяемого ими в том числе и на "ответственность" владель­ца капитала — основного двигателя прогресса — за его сохранение, а также моральным обязательством всех членов общества соблюдать заповедь св. Павла "не трудящийся да не ест". Логика позитивного подхода к идее прогресса, так же как и обычные приемы снятия присущих ей противо­речий прекрасно раскрыты в "Протестантской этике" М.Вебера.

Вместе с тем сама очевидность, весьма наглядно и грубо проявляющаяся осязаемость противоречий прогресса, приводящих общество, основанное на денежном товарообмене, к неизбежному делению на накопителей част­ной собственности (эксплуататоров) и ее создателей (эксплуатируемых), то есть сводящему все многообразие человеческих отношений к одному про­низывающему все это общество (вместе с его современными классами8, включая пролетариат) отношению покупателей и продавцов рабочей силы, неизбежно породила и новые поиски "отрицательных" путей к "исправ­лению" человеческого прогресса путем устранения присущих ему проти­воречий.

Первым направлением этих поисков, естественно возникшим из много­вековой традиции религиозной аскезы, то есть очищения помыслов по­средством умерщвления плоти, явилась борьба против частной собст­венности, в которой виделся главный источник накопления богатств, постоянно порождающих эксплуатацию, а с ней и разобщение между людь­ми. Попытки отдельных религиозных и светских коммунистических общин, а также социалистических теорий подорвать основы собственности как ис­точника индивидуального обогащения, однако, неизменно возвращали че­ловека к труду, то есть увеличивали долю его самоотчуждения, вели к искусственному ограничению его потребностей и желаний, превращая индивида в обезличенную молекулу общественного организма.

7 От французского слова exploitation — разработка, добывание, извлечение
выгоды, пользование. Восходит к латинскому корню explicitum — не пред­
ставляющий трудностей, удобный, исполнимый.

8 Понятие классов возникло в античных полисах для обозначения различия
между слоями населения, обладающими достаточно устойчивыми уровнями дохода,
с целью определить их возможность приобретать вооружение, соответствующее
тому или иному роду войск (слово "класс" происходит от латинского classis,
сначала означавшего "трубу", а затем "армию" как граждан, призванных этой трубой
на войну). Своеобразным формальным различием современных классов в
государствах "рыночной экономики" может служить существующая в них система
прогрессивных налогов, прежде всего подоходных, столь же формально, кстати,
фиксирующая и пролетариат как класс, получающий зарплату ниже уровня
налогообложения, то есть как класс неполучателей дохода.

Б.А.Лапшов

50

Потребовалась большая смелость, совсем уже не религиозная дерзость мысли, чтобы прорвать тот порочный круг, в котором неизменно оказыва­лись поборники уравнительного принципа организации гармонии общест­венных отношений. Подходы к этому прорыву обеспечила диалектика — с древнейших времен подмеченная человеком особенность процесса разви­тия, вытекающая из его неравномерности во времени и асимметрии в про­странстве. Если последняя предполагала постоянное и прогрессирующее нарушение равновесия, нарастающий количественный перевес одних явле­ний над другими, вызывающий "потерю качества" истощающимися явления­ми и приобретение нового качества явлениями нарастающими, то непре­рывность этого процесса во времени делала неизбежный переворот, окон­чательный переход системы в новое качество лишь относительными, сох­раняя наиболее устойчивые, доказавшие свою жизнеспособность черты ста­рого качества в новом явлении, что и обеспечивало в конечном итоге по­ступательный характер развития.

Следуя диалектической логике, Маркс и Энгельс пришли к неожиданному на первый взгляд выводу. Если в основе развития человека как собственно человека, как личности, обладающей всей разносторонностью и богатством потребностей и желаний, всегда лежало стремление избавиться от "про­клятья труда" — от необходимости самоотчуждать большую часть своей человеческой сущности ради простого обеспечения жизни, — то единст­венным средством для этого во все времена являлась кооперация труда или общение, основанное на взаимопомощи. Характер этой кооперации и, со­ответственно, формы общения время от времени менялись. Непосред­ственный обмен трудом в первобытной общине, решавшей проблему про­стого выживания, с развитием разделения труда претерпел качественный переворот, сменившись обменом продуктами труда частных производите­лей, что разрушило саму общину, заменив ее в конечном итоге гражданским обществом частных производителей. Это дало мощный толчок дальнейшему развитию товарообмена на основе новых форм общения, порождаемых част­ной собственностью, постепенно подчинявшей себе труд.

При этом само разделение труда стало регулироваться не столько обще­ственной потребностью в средствах жизнеобеспечения, сколько потребно­стью частных собственников приумножать и расширять сферу своего гос­подства над трудом. Различные категории частных собственников, проти­востоя друг другу в процессе товарообмена, образовывали естественно возникающие группы и полусознательно-полустихийно формирующиеся объединения — экономические и политические классы, что в свою очередь породило образование трудящихся классов не-собственников, борющихся за само право на труд как условие своего выживания.

В конце концов в странах, где товарообмен, а вместе с ним и частная собственность, и основанные на них формы общения достигли наивысшей степени своего развития, эта борьба приняла вид постоянного проти­воборства, неустойчивого равновесия между "массой людей, живущих только своим трудом, массой рабочей силы, отрезанной от капитала или от возможностей хотя бы ограниченного удовлетворения своих потребно­стей" [8], и группами работодателей, господствующих над этой массой по­средством накопленного ими омертвленного труда (частной собствен­ности).

^ О коммунизме и партии коммунистов 51

Скапливание на одном полюсе системы товарообмена (охватившей с фор­мированием мирового рынка все человечество) и труда, а на другом — частной собственности неизбежно должно привести к переходу человече­ства в новое качество, к очередному всемирному перевороту, который установит новый, качественно более высокий вид человеческой кооперации и общения. Устранить все, что мешает этому перевороту, можно "лишь путем уничтожения частной собственности и самого труда (выделено мною — Б.Л.П8.С. 54].

Таким образом, в отличие от предшествовавших им коммунистов и со­циалистов, видевших смысл социальной революции лишь в уничтожении частной собственности и возвращении "нетрудящихся классов" к труду, то есть фактически лишь в "новом распределении труда между иными ли­цами"9, Маркс и Энгельс пришли к противоположному, по существу, выводу, что только уничтожение самого труда позволит человечеству избавиться от частной собственности, а вместе с ней и от каких-либо классов. Осуще-^ ствить подобный переворот, устраняющий помехи к дальнейшему раз­витию общения на основе кооперации уже не труда, но самой жизнеде­ятельности индивидов, очевидно, способен лишь класс, реально принуж­даемый самим существующим общественным строем к труду и вследствие этого реально, а не умозрительно, заинтересованный в устранении пос­леднего.

Думается, именно сама смелость, неожиданность и категоричность выво­да о необходимости сосредоточить усилия пролетариата на уничтожении труда, что, казалось бы, противоречило всему опыту человечества, но на самом деле естественно вытекало из самого этого опыта, явилась тем камнем преткновения, который заставлял чуть ли не всех идеологов, начавших еще при жизни Маркса создавать "марксизм" как "учение", систему философских, экономических и социально-политических взглядов, споты­каться и, потеряв опору под ногами, неудержимо устремляться в различ­ного рода "забегания вперед", пока неумолимая сила земного притяжения не прерывала траекторию "свободного полета" их мысли грубым, часто тра­гическим столкновением с реальностью исторического" развития форм ко­операции и общения.

- "... при всех прошлых революциях характер деятельности всегда оставался нетронутым, — всегда дело шло только об ином распределении этой деятельности, о новом распределении труда между иными лицами, тогда как коммунистическая революция выступает против прежнего характера деятельности, устраняет труд и уничтожает господство каких бы то ни было классов вместе с самими классами, потому что эта революция совершается тем классом, который в обществе уже не считается более классом, не признается в качестве класса и является уже следствием разложения всех классов, национальностей и т.д."[3, с. 70].

Б.А.Лапшов

52

Кому нужен и кому не нужен коммунизм

Как бы ни были существующие системы безумны, непо­следовательны и гибельны, их нельзя разрушать ру­ками людей некомпетентных и грубых. Каждый преж­девременный или неразумный шаг может отсрочить осуществление наших самых обоснованных надежд и лишить несколько будущих поколений того счастья, которым иначе мы и наши дети могли бы широко пользоваться.

^ Р. ОУЭН. Описание ряда заблуждений и бед,

вытекающих из прошлого и настоящего

состояния общества.

Нам говорят, что невозможно развернуть торговлю, если даже она является советской торговлей, без здо­рового денежного хозяйства и здоровой валюты, что надо прежде всего лечить денежное хозяйство и нашу советскую валюту, которая якобы не представляет никакой ценности. Так говорят нам экономисты капи­талистических стран. Я думаю, что эти уважаемые эко­номисты понимают в политической экономии не боль­ше, чем, скажем, архиепископ Кентерберийский в анти­религиозной пропаганде.

^ И.В. СТАЛИН. Итоги первой пятилетки.

Иосифу Виссарионовичу не откажешь ни в яркости, ни даже в точности формулировок. Лишь годы, порой десятилетия, постепенно раскрывали всю глубину затаившегося в них черного юмора, столь характерного для извечного на Востоке владыки, черпающего свой безмерный скепсис в столь же безмерном презрении к рабской сущности возводимого им на страхе, крови и слепой вере общества и государства.

Действительно, если вдуматься (зачем бы архиепископу Кентерберий-скому разбираться в антирелигиозной пропаганде?) становится понятным скрытый смысл сталинского намека на абсолютную никчемность полит­экономии для построения сконструированного им социализма. В чем заключалась идея, найденное Сталиным "золотое сечение" этой конст­рукции, столь удачно, возможно не без скрытой иронии, схваченные Татлиным и другими конструктивистами, представляющими социализм в виде Вавилонской башни? Ответ не так прост, как это может показаться.

Если Сталин, как считает большинство его нынешних критиков, был при­митивен, то это весьма эффективная примитивность меча, рубящего гор­диевы узлы, оказавшегося к тому же в руках человека с задатками Про­круста. Сталинским мечом являлась воспитанная семинарской схоласти­кой, лишь по виду диалектическая, но по своей сущности глубоко

^ О коммунизме и партии коммунистов

53

формальная метафизическая логика, в которой "да" есть "да", "нет" есть "нет", а все, что сверх того, — то от лукавого. Этим оружием, техника обра­щения с которым была доведена до совершенства еще софистами древней Греции, Сталин владел виртуозно, в чем не замедлили убедиться и Зиновьев, и Троцкий, и Покровский, и Бухарин, и другие претенденты на роль послеленинских теоретиков социализма.

В то время как в соответствии с диалектической логикой развитие человеческого общения должно обеспечиваться сохранением присущих этому общению собственно человеческих, то есть органически свойствен­ных обществу черт посредством устранения механических, то есть неор­ганических, чуждых природе человеческого общества взаимосвязей, фор­мальная логика признавала лишь одно из двух: либо сохранение, либо устранение. Сократовские сомнения, колебания и попытки рассмотреть явление с нескольких, порой противоположных точек зрения, были ей абсолютно чужды. Частная собственность возникает из товарообмена. Това­рообмен порождает деньги. Деньги как меновая стоимость являются источником накопления частной собственности, превращающейся в капи­тал. Капитал существует за счет эксплуатации труда, несет нищету и угне­тение трудящимся массам. Следовательно, трудящиеся массы, захватив власть, должны уничтожить источники своего угнетения, то есть частную собственность, товарообмен, деньги, капитал. Поскольку в силу своей малограмотности, ограниченности частного бытия отдельные пролетарии этого не понимают, то разъяснить им их задачу, заставить их подняться на борьбу за их же интересы призван наиболее сознательный авангард — партия, подчиняющаяся, подобно армии, железной дисциплине и строгому единоначалию.

Если сталинского юмора хватало на осознание парадокса насильст­венного принуждения несознательной массы бороться за ее же интересы, то осознание того, что у массы, превращенной в стадо, не может быть иного интереса, кроме элементарного выживания, что человек, осознавший себя простым элементом массы, лишается всего человеческого, а общество утра­чивает органический характер, превращаясь в механизм выполнения воли своего вождя, — намного превосходило потенциал метафизической логики.

Многократно повторявшиеся Марксом, Энгельсом и Лениным разъяс­нения, что коммунисты не борются против собственности, что деньги, частную собственность и капитал нельзя уничтожить сразу, что первым и насущным шагом пролетариата к своему освобождению должно быть завое­вание демократии, что, говоря словами Энгельса, "революция пролетариата сможет только постепенно преобразовать нынешнее общество и только тог­да уничтожит частную собственность, когда будет создана необходимая для этого масса средств производства" 191, были совершенно непонятны и чужды этой плоской, двухмерной логике, создавшей собственный "марк­сизм" по своему образу и подобию на основе двоичной системы "диамата" и "истмата", разделивших весь органический и даже неорганический мир на две непримиримо противоборствующие силы — социалистический прогресс и капиталистическую реакцию.

И уже совершенно абсурдной представлялась мысль о борьбе трудя­щихся за уничтожение, устранение труда. Разумеется, можно сослаться на то, что Сталин "недоучил" марксизм, а гениальная по своей философской

^ Б.А. Лапшов

54

фундаментальности глава "Фейербах" из "Немецкой идеологии", впервые опубликованной на русском языке в 1933 г., осталась им просто непро­читанной или непонятой. Смеем утверждать: дело не в этом.

Маркс и Энгельс подробно объяснили, что труд с развитием товаро­обмена, частной собственности и капитала превратился для трудящихся классов в "единственно возможную, но... отрицательную форму самодея­тельности" [8, с. 67], поскольку они являются "подчиненными разделению труда и своему собственному орудию производства" [8, с. 68], что поэтому вернуть трудящемуся господство над средствами производства во всей их совокупности на деле и будет означать уничтожение различия между ум­ственным (планирующим, целеполагающим) и физическим (исполняющим чужие указания, рабским, по Аристотелю) трудом, то есть уничтожит труд как таковой, как "отрицательную самодеятельность" и восстановит просто самодеятельность как нормальную жизнедеятельность свободного чело­века, не знающего иного принуждения кроме собственной воли. Но подоб­ная аргументация была глубоко чужда Сталину, поскольку противоречила двухмерной логике, согласно которой сочетание в одном лице и одновре­менно: господства и подчинения, свободы и необходимости, руководства и исполнения — представлялось явной антиномией.

Гораздо более спокойным (а с прагматической точки зрения чрезвычайно удобным) способом уйти от этого бессмысленного, с точки зрения мета­физики, противоречия, — это было отодвинуть его разрешение в далекое будущее, назвав представляющееся невероятным в современных условиях общество "коммунизмом" и подчинив, как это и делалось во все времена религией, реального, земного человека рабскому служению на благо дости­жения его далекими правнуками "земного рая".

Вместе с тем для Маркса и Энгельса (считавших коммунизм дейст­вительным движением, уничтожающим теперешнее состояние) "превращение труда в самодеятельность и превращение прежнего вынужденного общения в такое общение, в котором участвуют индивиды как таковые " [8. с. 68—69] отнюдь не являлось делом далекого будущего, но виделось как вполне реально осуществимая в реальных обстоятельствах первой половины XIX в. задача.

В этой задаче не было ничего абстрактного, надуманного или невы­полнимого. Жизненные примеры не только сочетания, но даже и принци­пиальной нераздельности умственного и физического труда стояли бук­вально перед глазами человечества на протяжении всей его истории. Разве подходит под определение простого труда, отделенного от самодея­тельности и даже всей совокупности жизнедеятельности индивида, работа хирурга и ваятеля, охотника и воина, даже обыкновенного, самостоятельно ведущего хозяйство крестьянина? Проблема состояла лишь в том, что только "присвоение всей совокупности производительных сил объеди­ненными индивидами уничтожает частную собственность" [8, с. 69], как современную форму разделения труда.

Именно понимание либо непонимание сущности этой проблемы лежит в основе не просто различия, но прямой противоположности между ком­мунистическим коммунизмом Маркса и антикоммунистическим комму­низмом Сталина. Всю трудность разъяснения принципа коммунистического овладения пролетариатом средствами производства человеку, не прием-

^ О коммунизме и партии коммунистов 55

лющему диалектики, почувствовал в свое время Маркс, пытаясь втолковать Прудону принципы гегелевской логики в подходе к определению понятия "собственность".

Правда, в отличие от Сталина Прудон обладал достаточно солидной юридической и экономическсй подготовкой, чтобы различать в собствен­ности две составляющие ее противоположности — присвоение и отчуж­дение — которые он вполне научно, в соответствии с основами римского права, определял как владение и господство. "В собственности, — писал Прудон, — различают: 1) Просто собственность, право властвовать, господ­ствовать над вещью, или, как принято говорить, голую собственность- 2) Владение... Наниматель, фермер, коммандитного общества, лицо, имеющее право пользования, — владельцы; хозяин, отдающий свои вещи в наем, в пользование, наследник, ожидающий только смерти пожизненного владель­ца, — собственники. Если можно так выразиться: любовник это владелец, муж собственник. Это двойное определение собственности, как господства и владения, имеет чрезвычайно важное значение, и необходимо хорошенько уразуметь это для того, чтобы понять, что мы ходим сказать" [101.

Чего не мог взять в толк Прудон, и что оказалось совершенно недо­ступным сталинской логике — это то, что само присвоение человеком плодов ли природы, продуктов ли деятельности другого человека одно­временно всегда является отчуждением; что присвоения без отчуждения просто не бывает,- что понятием "собственность" определяется, по суще­ству, вся жизнедеятельность человека и все многообразие форм общения людей как основанное на взаимопомощи взаимодействие и взаимообмен между индивидами. Борьба коммунистов против частной собственности — это не борьба против отчуждения, но борьба против такой его формы, которая затрудняет присвоение, делая взаимопомощь принудительной, а труд — случайной, навязываемой со стороны, чуждой желаниям человека необходимостью, формы, которая, исчерпав свои исторические возмож­ности, стала препятствовать самому содержанию общения.

Если для Маркса проблема перехода человечества к новой, высшей по сравнению с предыдущими форме общения состояла прежде всего в при­своении объединенными индивидами всей совокупности производительных сил, что сделает частную собственность, то есть навязываемое со стороны самоотчуждение человека, просто невозможным, то для Прудона, а тем более для Сталина главным было ликвидировать отчуждение, что, как им казалось, должно автоматически сделать присвоение всеобщим.

Простейшая, вроде бы, мысль, что уничтожение одной из сторон про­тиворечия ликвидирует все противоречие в целом и приведет к остановке самого развития, была, очевидно, совершенно неприемлемой для сталин­ского "диалектического материализма", умело и в кратчайшие сроки прев­ращенного им в "исторический материализм" небывалого в истории челове­чества всеобщего отчуждения населения огромной страны от средств и условий производства.

С точки зрения метафизической логики здесь все в порядке. Логическая последовательность действий по искоренению эксплуатации посредством уничтожения эксплуататоров, от крупных собственников (помещиков и капиталистов) до мелких (крестьян), была безукоризненной. Более того, само развитие также не останавливалось, поскольку "всеобщее присвоение"

^ Б.А. Лапшов

56

государством, превратившимся в совокупного частного собственника, все­общего принудительного труда было нацелено на уничтожение эксплуа­тации, то есть частной собственности, в мировом масштабе. Грандиозность цели диктовала беспощадность средств.

Маркс не сумел объяснить Прудону бессмысленность борьбы против соб­ственности. Методы борьбы Сталина против частной собственности не оставляют ни малейших сомнений, что он просто расстрелял бы человека, который осмелился бы напомнить ему о марксовых определениях "неза­вершенного", "грубого" коммунизма как "всеобщей частной собственности", как коммунизма " политического характера", "деспотического", "находяще­гося под влиянием частной собственности, то есть отчуждения человека" [11]. Для Сталина само словосочетание "диктатура пролетариата" означало четкое и ясное указание цели: во-первых, установить диктатуру; во-вторых, обеспечить наличие пролетариата, осуществляющего эту диктатуру. И то и другое, как он доказал на опыте, было вполне достижимо в "отдельно взятой стране", каким бы "слабым звеном" империализма она ни являлась.

Непревзойденный метафизический эксперимент, произведенный бес­спорно величайшим социальным алхимиком, разумеется, не привел, как и все алхимические опыты, к появлению ни золота, ни эликсира жизни, хотя и наплодил огромное количество гомункулюсов — своеобразных биороботов, способных выполнять команды и панически боящихся реальности челове­ческих отношений, не укладывающихся в указания "право"—"лево" и в опре­деления "прогрессивно"—"реакционно", выдаваемые такими супергомун-кулюсами сталинской "лаборатории мысли", как Пельше и Суслов.

Автор был бы в высшей степени самонадеян и хвастлив, если бы стал утверждать, что он вполне свободен от этого искусственного, извращен­ного восприятия действительности, которое в нем воспитывали на протя­жении всей его сознательной жизни. Вместе с тем он берет на себя смелость прямо ответить на вопрос: кому нужен и кому не нужен коммунизм. Ком­мунизм нужен собственнику. Коммунизм не нужен частному собственнику.

Коммунизм нужен тому, кто реально умеет присваивать, то есть отчуж­дать от живой и неживой природы. Трудящемуся, который видит в общении с другими трудящимися жизненно необходимую потребность обмениваться трудом и его продуктами. Коммунизм не нужен тому, кто видит наиболее простой и удобный способ присвоения в отчуждении условий и средств труда (индивидуальном, коллективном либо общественном), в принуждении действительных присваивателей к труду, неважно, осуществляется ли это принуждение им лично, совместно с другими частными собственниками, либо посредством превращенного в частного собственника государства.

Осуществить коммунизм можно только противопоставив экономической диктатуре частной собственности, закрепленной юридическими, полити­ческими и организационными структурами капиталистического либо соци­ально-бюрократического государства, политическую диктатуру трудя­щихся, основанную на всеобщей кооперации, устанавливающей самым естественным образом политическое право общества определять границы права частной собственности индивидов.

Задачей рабочей диктатуры, таким образом, является отнюдь не унич­тожение, не ликвидация товарообмена и собственности, но, напротив, их дальнейшее всемерное развитие, постепенное, направляемое всем общест-

^ О коммунизме и пар тии коммунистов 57

вом, сознательное избавление собственности от ее "частности", от отчуж­дения, носящего "злокачественный" характер, продвижение общества к оче­редному социальному перевороту, который, вполне вероятно, поставит именно отчуждение, то есть максимально разностороннее и полное при­своение индивидом, личностью создаваемого обществом богатства, в каче­стве "ведущей и направляющей" силы очередного витка истории чело­вечества.

Ясность понимания этого и определяла (по действительному, а не придуманному "марксистами" Марксу) принадлежность к коммунисти­ческой партии как партии коммунистического действия. "Для уничтожения идеи частной собственности, — писал Маркс, — вполне достаточно идеи коммунизма. Для уничтожения же частной собственности в реальной действительности требуется действительное коммунистическое действие. История принесет с собой это коммунистическое действие, и то движение, которое мы в мыслях уже познали как само себя снимающее, будет проделывать в действительности весьма трудный и длительный процесс. Но мы должны считать действительным шагом вперед уже то, что мы с самого начала осознали как ограниченность, так и цель этого истори­ческого движения, и превзошли его в своем сознании" [11, с. 136).

Сколько бы "забеганий вперед" и "убеганий назад" от действительного процесса развития ни пришлось еще пережить возникшему за полстолетия до Маркса коммунистическому движению, сколько бы ни возникло еще коммунистических, марксистских, троцкистских, бакунистских партий, поиск трудящимися, реальными производителями и присваивателями, пути к своему освобождению от господства частной собственности, мешающего их свободной и равной экономической кооперации и политической ассо­циации, не прекратится, как не прекратится и поиск ими путей к созданию такой партии, которая одна выражала бы всецело их интересы и была бы способна установить политическую диктатуру производителея, исклю­чающую экономическую диктатуру частного собственника — партии ком­мунистов.

ЛИТЕРАТУРА

Х.Бердяев Н. Смысл истории. М.: Мысль, 1990. С. 13.

2.Россия — 90: партии, ассоциации, союзы и клубы. М.: РАУ-ПРЕСС, 1991.

3.Аристотель. Политика. Соч. М.: Мысль, 1983. Т. 4. С. 404.

4 Бакунин М.А. Коммунизм. Избранные философские сочинения и письма. М.:

Мысль, 1987. С. 237. 5.Маркс К. Письма из "Deutsch-franzosische Jahrbilcher" // Маркс К. и Энгельс Ф. Соч.

Т. 1.С. 379. 6.Федоров Н.Ф. Философия общего дела. Соч. М.: Мысль, 1982. С. 166. Т.Маркс К. Капитал. Соч. Т. 23. С. 69. 8.Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология // Маркс К. и Энегльс Ф. Соч. Т. 3.

С. 34—35. 9.Энгельс Ф. Принципы коммунизма // Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 4, С. 332. Ю.Прудон П.-Ж. Что такое собственность? или исследование о принципах права и

власти. М.: 1919. С. 33—34. 11.Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1844 года // Маркс К. и Энгельс Ф.

Соч. Т. 42. С. 115—116.

■ ■ ■