velikol.ru
1

Научные обзоры и сооЗщения

47

СОВРЕМЕННАЯ

БУРЖУАЗНАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ

ТРЕХ РУССКИХ РЕВОЛЮЦИЙ

Доктор исторических наук В. И. САЛОВ

Зарубежная буржуазная литература по истории трех русских револю­ций представляет собой сложный и многоплановый историографический комплекс, создание которого началось в годы первого революционного на­тиска 1905—1907 гг. и несло на себе глубокий отпечаток непосредственно­го восприятия зарубежной историко-социологической мыслью революци­онных «потрясений» в России. Этот комплекс непрерывно расширялся, и здесь дух времени преломлялся через классовое восприятие революци­онных сдвигов.

В связи с 70-летием первой русской революции представляется чрез­вычайно важным критический марксистский анализ развития воззрений буржуазных идеологов по данной проблематике, разоблачение многочис­ленных фальсификаций истории пролетарского этапа революционного дви­жения в России.

Несмотря на многослойность буржуазной литературы, обилие давно развернувшихся и только что зарождающихся тенденций, разнообразный характер аргументации авторов, в нынешней буржуазной историографии трех русских революций нетрудно обнаружить два плана, два основных направления или, как сейчас говорят буржуазные историки, две модели, которые собственно и определяют историографический колорит современ­ной зарубежной общественной мысли. Это, во-первых, моделирование кон­цепции трех русских революций на основе тезиса об изначальной и гло­бальной отсталости России, во-вторых, попытки подвести под революцион­ное преобразование России «теорию модернизации», якобы ведущей к «диному индустриальному обществу. Следует иметь в виду, что обе эти «модели» зиждутся на использовании всевозможных приемов фальсифи­кации истории революции и что в основе их лежит стремление буржуаз­ных авторов исказить историю объективного процесса революционного становления новой общественно-экономической формации.



Одно из основных положений ленинской теории — тезис о том, что ре­волюции в России происходили «в эпоху очень высокого развития капита-

^ Научные обзоры и сообщения

48

лизма во всем мире и сравнительно высокого в России» '. Важной особен­
ностью российского капитализма была высокая степень концентрации и
централизации промышленного капитала, наличие крупных монополисти­
ческих объединений, которые охватывали до 80 видов производства основ­
ных видов продукции (уголь, металл, нефть, продукция легкой и пищевой
промышленности и т. д.)- Подобных объединений насчитывалось более
150 («Продамет», «Продуголь», «Продвагон», «Гвоздь» и др.)- В. И. Ленин
характеризовал российский капитализм как монополистический2.

Однако передовой промышленный и финансовый капитализм в России сочетался с крайне отсталым полукрепостническим аграрным строем и наличием в стране феодально-абсолютистской власти — царского самодер­жавия. Результатом этого было возникновение и углубление конфликта между быстро прогрессирующим капитализмом и тяжелейшими пережит­ками крепостничества, «между капитализмом, высоко развитым в нашей промышленности, значительно развитым в нашем земледелии, и землевла­дением, которое продолжает оставаться средневековым, крепостниче­ским»3. Накануне революции 1905—1907 гг. в стране сложилось противо­речие, которое, по словам В. И. Ленина, «глубже всего объясняет рус­скую революцию: самое отсталое землевладение, самая дикая деревня — самый передовой промышленный и финансовый капитализм!» 4

Этой ленинской концепции, материалистическому тезису о назревшем и углубляющемся конфликте производительных сил и производственных отношений как глубинной причине революции, современная буржуазная историография противопоставляет антинаучную модель закоренелой от­сталости России, отсталости, предопределившей якобы «специфические» особенности трех русских революций и установления Советской власти.

Тезис об изначальной отсталости страны был выдвинут еще меньше­вистской историографией; он же — основа троцкистской фальсификации истории русских революций. Интересно отметить, что, как признает амери­канский профессор М. Малиа в работе «Отсталая история в отсталой стра­не», «изобретенная меньшевиками схема отсталости России перекочевала в современные работы западных авторов»; она же «лежит в основе „зако­на смешанного и неравномерного развития" Троцкого и его тезиса о „пер­манентной революции"» 5.

По сравнению с западными странами, пишет французский историк Р. Жиро, «Россия, казалось, была неспособна преодолеть свое оцепенение и все больше и больше становилась частью Восточной и Юго-Восточной Европы — слаборазвитой, аграрной и архаичной» 6. В начале нынешнего века Россия, рассуждает профессор Брюссельского университета М. Либ-ман, «была подчинена анахронической власти и сама представляла собой огромный анахронизм», «находясь еще в полном средневековье» 7. Таким образом, акцент делается на «отсталости этапов развития» России с «ее не­уверенными шагами, отмеченными часто как быстрыми рывками вперед,, локального характера, так и, главным образом, застоем» 8.

Буржуазная историографическая модель изначальной отсталости Рпс-

1 В.И.Ленин. Поли. собр. соч., т. 20, стр. 20.

2 Там же, т. 34, стр. 191.

3 Т а м ж е, т. 21, стр. 309.

4 Т а м ж е, т. 16, стр. 417.

5 М. М а 1 i a. Backward History in a Backward Country. «The New York Beview of
Books», 1971, October, vol. XVII, N 5.

6 «Bevue historique», 1969, Octobre — Decembre, p. 485.

7 M. L i e b m a n. La revolution russe. P., 1967, p. 11.

8 J. Lentz. De l'Amerique et de la Russie. 1971, p. 207; «Revue historique», 1970, л
Juliet — Septembre, p. 226.

Историография трех русских революций 49

сии включает в себя также меньшевистский тезис об «отсталости русского рабочего движения», о его «незрелости» по сравнению с рабочим движе­нием в западных странах, неспособности русских рабочих к политической борьбе 9. Так, американский историк Д. Тредгольд в работе «Семена рево­люции» относит рабочий класс и крестьянство России к «неразвитым клас­сам» страны» 10. Рассуждая о «своеобразии» революционного движения в России, профессор Эрлапгенского университета (ФРГ) К.-Г. Руффман утверждает, что «о русских рабочих нельзя говорить как о пролетариате в полном смысле слова» ". При этом Руффман и его многочисленные еди­номышленники сознательно игнорируют характерную особенность роста промышленного пролетариата России, проявившуюся в его ранней и вы­сокой концентрации, что во много раз увеличивало силу и обуславливало высокую революционность российского рабочего класса. Факты говорят о том, что численность промышленных рабочих в России накануне револю­ции 1905—1907 гг. достигла трех миллионов человек (вместе с горняками и железнодорожными рабочими); более половины из них (52,2%) были сконцентрированы на крупных промышленных предприятиях с числом рабочих от 500 чел. и свыше трети (35,1%) — на больших заводах с 1000 и более человек 12. Вокруг этого пролетарского ядра, состоявшего к тому же в основном из потомственных рабочих, объединялись миллионы эксплуа­тируемых, занятых на городских и сельских мелких промышленных пред­приятиях; общая численность пролетариев и полупролетариев (наемных рабочих с наделом) определялась в конце XIX в. в 63,7 млн человек (из них не менее 22 млн пролетариев 13).

Ссылками на «вековую отсталость» России объясняют буржуазные ис­торики и победу Октябрьской социалистической революции, делая отсюда необходимый им вывод о неприменимости марксистского учения к усло­виям России. «Следуя анализу Маркса и Энгельса, мог ли иметь место прямой революционный переход к социализму в странах экономически отсталых?» — ставит вопрос уже упомянутый нами Р. Жиро 14. Западно­германский историк Д. Гейер следующим образом отвечает на этот вопрос: «...Если бы Россия порвала со своим монархо-деспотическим и патриар­хальным прошлым и преобразовалась бы в буржуазно-капиталистическое государство, у революционеров не осталось бы никаких шансов на побе­ду» 15. Развивая этот тезис, американский ученый А. Уайдман в рецензии на книгу А. Ашера об Аксельроде заявляет: «...большевики одержали побе­ду, потому что были готовы использовать отсталость России и заработали капитал на бунтарстве, свойственном необразованным русским массам» 16. К ним присоединяется директор парижской Высшей школы практических исследований М. Ронкайоло. В первом томе «Истории современного мира» он пишет: «Менее чем за год Россия перешла от монархического режима автократического толка к республике Советов, от структуры явно докапи­талистической к обществу, вставшему на путь коллективизма», и делает вывод— «эволюция резкая, неожиданная потому, что именно в наименее

9 См. «Общественное движение в России в начале XX века*. Т. I, ч. II, СПб., 1910, стр. 673, 674 и др.

10 D. T r e a d g о 1 d. The Seeds of Revolution. «Problems of Communism», 1963, July,
p. 31.

111 K.-H. Ruffmann. Sowjetrussland. Struktur und Entfaltung einer Weltmacht.
Munchen, 1971, S. 93.

12 См. «История Коммунистической партии Советского Союза». Т. 2. М., 1966, стр. 3.

13 См. В. И. Л е н и н. Поли. собр. соч.. т. 3, стр. 505.

14 «Revue historique», 1972. Avril — Juin, p. 516.

15 D. Geyer. Oktoberrevolution. «Revolution und Gesellschaft. Theorie und Praxis
der Systemveranderung. Hrsg. von Th. Schieder. Freiburg, 1973, S. 121.

16 «Russian Review», 1973, October, p. 432. .

Научные обзоры и сообщения

50

развитых великих державах рабочие завоевывают власть» 17. Этот анти­ленинский тезис лежит также в основе троцкистской работы И. Дейчера «Незавершенная революция» и серии работ австрийских ревизионистов Э. Фишера и Ф. Марека, что свидетельствует о взаимопроникновении ос­новных западных историографических концепций, острие которых направ­лено против ленинского учения о неравномерности развития при империа­лизме, возможности разрыва слабого звена в его цепи — победы социали­стической революции первоначально в немногих или одной, отдельно взятой стране.

Тезис буржуазной историографии о мнимой отсталости российского пролетариата неразрывно связан с антикоммунистическим тезисом, соглас­но которому именно эта отсталость сыграла «роковую роль» в развитии пролетарского движения, лишив рабочий класс «независимости» и позво­лив большевикам «овладеть рабочим движением». «Ретроспективно,— пишет американский историк Д. Тредгольд,— самую роковую роль в оп­ределении конечного результата сыграло то, что независимое рабочее движение не смогло утвердиться» и «благодаря овладению рабочим дви­жением большевики смогли захватить власть» 18. Налицо — грубый прием извращения роли большевистской партии, возглавившей рабочий класс, который выступал гегемоном в трех русских революциях. Иной антиком­мунистический оттенок принимает тезис об «отсталости» рабочего класса России в случае, когда буржуазные авторы пускаются в рассуждения о том, что рабочий класс, «постепенно эволюционируя» по пути рабочего класса западных стран, мог бы добиться, как пишет американский ученый Р. Зелник, победы якобы и без большевиков 19. Таким образом, и здесь тезис об отсталости направлен против руководящей роли Коммунистиче­ской партии.

Усиление революционной активности рабочего класса в конце XIX — начале XX в. Р. Зелник объясняет значительным пополнением рабочего класса за счет крестьянства, которое, мол, составило наиболее воинствен­ную часть пролетариата. «Недавнее крестьянское прошлое в определенных условиях повышает воинственность рабочего класса»,— утверждает он, явно намекая на «специфику» рабочего движения в России по сравнению с западноевропейскими странами. Эта мысль о «специфике» русского ра­бочего движения усиливается рассуждениями Зелпика о «парадоксаль­ности» социально-экономического развития страны, которое он усматрива­ет в том, что «в период с середины 80-х годов XIX в. до кануна кровавого воскресенья» Петербург «приобрел черты современного крупного город­ского промышленного центра», в то время как в остальных районах страны дело обстояло иначе 20.

Рассуждая о подобного рода «специфике» рабочего движения в России, профессор Обернского университета Дж. Уолкин делает вывод, что «при­чиной революции было возникновение примитивной стихийной и анархи­ческой силы, аграрные беспорядки среди крестьян и волнения на фабри­ках и заводах среди полукрестьян, составлявших основную часть рабочих». Но на этом концептуальная «логика» не обрывается. Оказывается, боль­шевики в 1917 г., «воспользовавшись ситуацией», умело использовали «буйный взрыв примитивной анархической силы» 21. Налицо одна из мно-

17 М. R о п с а у о 1 о. Histoire du monde contemporaine. T. I. De 1914 a 1939. P.,
1973, p. 73.

18 D. T г e a d g о 1 d. The Seeds of Revolution, p. 31.

19 R. Zelnik. Russian Workers and Revolutionary Movement. «The Journal of So­
cial History». Winter, 1972—1973, p. 225.

20 R. Zelnik. Two and Half Centuries of Labor History. St. Peterburg (Petrograd)
Leningrad. «Slavic Review», 1974, September, p. 523—524.

21 J. W a 1 k i n. The Rise of Democracy in Pre-revolutionary Russia. L., 1963, p. 206.

Историография трех русских революций 51

гочисленных попыток буржуазных авторов бросить тень на большевист­скую партию, идеология которой, по их словам, «питалась анархизмом».

Обосновывая модель изначальной отсталости России и русского рабоче­го движения, нынешние буржуазные историки в последнее время прибе­гают к так называемым «конвенционалистским хитрым уловкам» (опреде­ление английского философа К. Поппера), которые, согласно неопозити­вистской методологии науки (К. Поппер и др.), выдаются за критерий «независимой проверяемости» научности модели. Эта уловка представляет собой попытку буржуазных авторов обосновать спою концепцию ссылками на отдельные ошибочные положения, допущенные советскими историками в ходе дискуссии о характере русского абсолютизма, а также в отдельных работах по истории рабочего движения в дореволюционной России.

Задача западных исследователей, пишет американский историк М. Ма-лиа, состоит в том, чтобы «разыграть сценарий отсталости»: «взять уже существующую историческую литературу па русском языке и переосмыс­лить ее,., используя такие концепции, как „отсталость" и „модернизация"», По мнению Малиа, успешное решение этой задачи возможно при условии, если «будет учтена связь истории и политики» '". У буржуазных авторов эта связь проявляется в том, что под их пером отдельные ошибки совет­ских историков преподносятся в преднамеренно увеличенном ракурсе. Расшифровывая в угодном ему духе «подтекст» выступлений некоторых участников дискуссии о русском абсолютизме, профессор Кливлендского университета Т. Эспер пишет о том, что в ходе дискуссии было вообще поставлено под вопрос существование капиталистической стадии истори­ческого развития России и что вытекающие из дискуссии выводы якобы свидетельствуют о «сближении» марксистских и меньшевистских взгля­дов. На основе подобной интерпретации фактов Эспер приходит к выводу, что «русское общество оставалось крепостническим или полукрепостни­ческим до 1917 г.» 23

Не менее показательна в этом отношении и работа упомянутого ранее Р. Зелиика «Русские рабочие и революционное движение». Не скрывая радости по поводу ошибочных положений об «отсталости» в развитии рос­сийского рабочего движения, содержавшихся в книге «Рабочий класс и рабочее движение в России. 1861—1917 гг.» (М., «Наука», 1966), Зелпик делает далеко идущий вывод: «Если признать, что картина была прибли­зительно такой, как здесь нарисовано, то становится ясной слабость (!) ленинской ранней концепции, согласно которой рабочие как класс могли стать жертвой буржуазной либеральной идеологии». Использовав ошибки некоторых советских историков для протаскивапия этого антиленинского вывода, Зелник не без злорадства отмечает, что авторы данной книги за­имствовали свои положения у Каутского и иных реформистов24.

Необходимо сказать, что характерной чертой всех работ этого плана является полное и преднамеренное отсутствие принципа строгой научной проверки ошибочных положений: вывод об исконной отсталости России не соотносится с конкретным объективным процессом, а базируется на субъективных высказываниях отдельных историков. Налицо — лишь «вы­сокая степень избыточной фальсифпцируемости» фактов, которая содер­жится в пе выдерживающей проверки буржуазией теории об изначальной отсталости России и российского рабочего движения. Такого рода «теории» ни. в коей мере не могут опровергнуть и поколебать истинность ленинских положений о среднекапиталистическом уровне развития России, о том, что

22 М. М а 1 i a. Backward History in a Backward Country..., p. 40.

23 Th. E s p e r. Recent Soviet Views of Russian Absolutism. «Canadian-American Sla­
vic Studies». Winter, 1972, p. 628; «American Historical Review», 1972, June, p. 718.

24 R. Z e 1 n i k. Russian Workers and the Revolutionary Movement, p. 219, 225—226.

Научные обзоры и сообщения

52

сила ее рабочего класса состояла в руководстве большевистской партии. Г. Элиссон в работе «Советские историки и русская революция» признает, что в результате политизированной интерпретации работ советских исто­риков «многие из статей о советской историографии являются ненаучными обзорами исторической литературы» 25.

Модель укоренившейся отсталости России питает явно надуманную концепцию буржуазных авторов о так называемом специфически «русском социализме». В работе «Русская революция 1917 года» профессор Нацио­нального центра славянских исследований в Париже Ф. Кокэн пишет: «То, что революция произошла в отсталой аграрной России, не могло ос­таться без последствий для судеб самой России и чистоты самой револю­ции», которая якобы не приобрела интернационального характера. Из-за «русской отсталости» революция в России, по словам Кокэна, «оказалась замкнутой в национальных границах страны», в результате чего и возник сконструированный буржуазной историографией «„русский социализм", или „большевистский социализм", мало понятный европейскому пролета­риату». Развивая этот антикоммунистический тезис, Кокэн и его коллеги готовы признать некоторые факты, в частности народный характер Октябрьской революции, наличие союза рабочих и крестьян и т. д. Но и в данном случае, если говорится о народных массах, то тут же подчеркива­ется «специфика» их действий в сравнении с выступлениями народных масс западных стран, выразившаяся якобы «в неприятии» парламентского образа управления и демократических свобод. «Рабочие и крестьяне,— утверждает Кокэн,— не воспринимали никакой другой революции, кроме социальной, только она имела цену в их глазах. Их интересовали не парла­мент, демократические свободы, конституция, а земля — крестьянам, за­воды — рабочим, Россия — трудящимся» 26. Как видим, признание отдель­ных фактов и их предвзятая обработка несут вполне определенную слу­жебную нагрузку — протащить тезис о «недемократическом» настроении российского революционного народа, вытекающий из «модели отсталости рабочего класса России». При этом нередко буржуазные авторы открыто выражают сво'е классовое презрение к революционному народу. Англий­ский историк П. Дьюкс, например^ пишет: «Темный народ весьма ясно растолковывал свои намерения с помощью топоров и серпов»27. Такова суть мнимой респектабельности сконструированной буржуазными автора­ми теории закоренелой отсталости России.

Второе направление буржуазной историографии, как уже говорилось, связано с так называемой «теорией модернизации». Отсталость России, рассуждают некоторые западные историки (американский ученый А. Гершенкрон и др.), могла быть преодолена путем экономической и по­литической модернизации страны, ведущей к единому индустриальному обществу. «Первый путь модернизации,— пишет американский профессор Дж. Джексон,— либеральный путь капиталистической индустриализа­ции — был просто недоступен для стран Восточной Европы». И это объяс­няется, мол, тем, что еще в средние века «установилось отставание Восто­ка от Запада» и «опаздавшие страны не могут проводить индустриализа­цию по тому же образцу, как их предшественники в Западной Европе, поскольку стоимость заемного капитала значительно возросла и наличный капитал для них менее доступен». Для этих стран пригоден иной путь, «периферийной, запоздавшей с развитием России», этот путь — «русская

25 Н. Ellison. Soviet Historians and the Russian Revolution. «Russia. Essays in History and Literature». Leiden, 1972, p. 137.

26' F. С о q u i n. La revolution russe 1917. P., 1974, p. 13, 23.

27 P. Dukes. History of Russia. Medieval, Modern, Contemporary. London, 1974, p. 176.

Историография трех русских революций 53

коммунистическая модель контролируемой государством индустриализа­ции и коллективизации сельского хозяйства». Преодолевая «угрозу пре­вращения отставания в постоянное состояние», такие страны, рассуждают буржуазные историки, неизбежно проходят через хаос и революции, ко­торые в этом смысле для западной историографии исторически обусловле­ны и закономерны, «приобретают эпохальное значение» 28.

Отметим также, что сторонники теории «модернизации» выдвинули понятие «революция типа развивающихся стран». Одни (английский уче­ный Д. Кип и пр.) пишут о революции 1905—1907 гг. как о «первой рево­люции типа развивающихся», а другие, как, например, американский ис­торик Т. фон Лауэ, считают, что данное определение больше подходит к Октябрьской революции 1917 г., чем к первой русской революции29. Исто­рический опыт России препарируется в новейших буржуазных работах (в частности М. Малиа) как «опыт первой страны, шагнувшей из „третье­го мира" во второй и послужившей первым поводом для этого модного деления планеты». Говоря о том, что этот опыт «имеет несомненное значе­ние для еще более запоздавших в развитии обществ», М. Малиа тут же спешит указать, что западные историки «должны быть осторожны в бук­вальном применении русского опыта к другим странам» 30. Нетрудно за­метить, что буржуазные историки преследуют цель извратить подлинную закономерность Октябрьской революции, общие черты которой имеют не­переходящее значение для всех стран и народов, ибо она выражает харак­терные особенности революционного процесса, связанного с ломкой старого мира и становлением новой общественной формации, построением со­циализма.

Моделирование подобной «модернизации» направлено против марк­систско-ленинского учения об объективной закономерности социалистиче­ской революции, связано с трактовкой Октябрьской революции в России как разовой и «специфически русской» модели. Это признается на страни­цах десятитомной «Сравнительной энциклопедии» общественных наук, издаваемой с 1972 г. в США и ФРГ с привлечением таких ведущих «сове­тологов», как 3. Бжезинский, А. Инкелес, Б. Мейсснер и др. В шестом томе энциклопедии («Марксизм, коммунизм и западное общество»), вы­шедшем под редакцией К. Кернига, в статье об Октябрьской революции изложены некоторые теории модернизации, признающие «неизбежность» Октябрьской революции на пути к глобальной индустриализации (С. Блэк) и созданию высокоиндустриальных обществ изобилия (У. Рос-тоу), к осуществлению аграрной реформы (Б. Мур, Э. Карр и др.), раз­личных структурных изменений («социальная революция» по Ф. Кокэ-ну) и.

Признавая неизбежность Октябрьской революции, авторы различных теорий модернизации вместе с тем занимаются поисками путей выявления «шансов ненасильственной трансформации старого строя». По словам английского историка П. Дьюкса, для «значительной части западных исто­риков, которых называют „оптимистами", годы правления последпего царя представляют большой интерес не как последняя стадия в неумолимо по­ступательном движении к революции», а «как период, когда у старого бы­ло много возможностей преобразоваться мирным путем и тем самым избе­жать уничтожения...» 32 Ориентирами в реконструкции этих вероятностей

28 J. Jackson. Peasant Political Movements. «Rural Protest: Peasant Movements and Social Change». Ed. by E. A. Landsberger. London, 1974, p. 270, 271. 29«The Journal of Modern History», 1965, March, p. 30.

30 M. M a 1 i a. Backward History in a Backward Country, p. 40.

31 Marxism, Communism and Western Society. Ed by С Kernig «A Comparative
Encyclopedia», New York, 1973.

32 P. D u k e s. A History of Russia..., p. 176.

Научные обзоры и сообщения

54

выступают различные объективные и субъективные факты и процессы. Именно поэтому для большинства западных историков центральной фигу­рой является Николай II, свержение которого в феврале 1917 г. рассматри­вается как «трагедия», которая состояла в том, что он жил сиюминутными соблазнами и практически был не в состоянии избрать одип из путей к «спасению». Среди работ этого плана — психоаналитический этюд амери­канца Р. Мэсси «Николай и Александра» 33. Некоторые буржуазные авторы считают, что российское самодержавие, лишенное якобы классового со­держания и «возвышающееся над гражданским обществом», было в со­стоянии «заставить общество вступить в соревнование за модернизацию», так как, мол, пишет М. Малиа, «в России именно государство полностью заняло место динамичной англо-французской буржуазии» ".

Излагая возможные пути «мирной трансформации России», некоторые буржуазные авторы переносят акцент с «отсталости» этой страны на ее «вестернизацию» и «европеизацию», ссылаясь на «динамический процесс модернизации», охвативший якобы Россию по инициативе иностранного капитала в конце XIX — начале XX в. Оказывается, иностранные пред­приниматели «привнесли агрессивный дух пионерства в общество, нахо­дившееся в сонном и застойном состоянии, дух динамизма, необходимый для отсталой России» 35.

По-иному эта проблема освещается в работах уже упоминавшегося нами французского историка Р. Жиро — автора книги «Русские займы и французские инвестиции в России 1887—1914 гг». Хотя иностранный ка­питал, в частности французский, играл заметную роль в экономике России, в основе экономического развития все же лежал русский капитал, рассуж­дает Жиро, и приходит к выводу: «Эволюция русского финансового капи­тала развивалась в направлении складывания классической структуры монополистического капитализма, которая все более приближалась к за­падному или американскому образцу» 36.

Во многих работах можно также встретить мнение, что в конце XIX— начале XX в. Россия стала неотъемлемой частью мировой экономики. Д. Маккей, П. Дыокс и другие буржуазные авторы, ссылаясь на «опыт» царской России, заявляют, например, о возможности для развивающейся страны справиться с проблемой зависимости от иностранного капитала, и при этом утверждают, что русские темпы развития промышленности в начале XX в. были якобы несколько выше западных. Россия в 1905 г., по словами французского историка П. Паскаля, «не была уже старой Россией, а становилась все более европейской страной» 37. «Революционная эйфория 1905—1907 гг.», согласно данной теории, прервала этот естественный про­цесс. Сама же первая русская революция, оказывается, была вызвана рус­ско-японской войной (А. Спектор, Э. Хёльцле, К.-Г. Руффман и др.).

Период после первой русской революции определяется в буржуазной историографии (П. Шайберт, Т. Лауэ, Л. Кочен и др.) как «эпоха Витте» — «время усиленной индустриализации за счет сельского хозяйства», когда «отдавалось явное предпочтение иностранному капиталу, вкладываемому в тяжелую индустрию»38. Признавая высокую степень промышленного развития России накануне первой мировой войны, сторонники теории

33 R. M as s i e. Nikolas and Alexandra. New York, 1967.

34 M. Mali a. Backward History in a Backward Country..., p. 36—40.

35 Рецензия на кн. Д. Маккся. «Пионеры прибыли. Иностранные инвестиции и
русская индустриализация. 1885—1913». «Annales. Economics, societes, civilisation»,
1973. N 5. p. 1194.

36 «Annales», 1970, N 1. p. 132.

37 P. P a s с a 1. Les grands coiiranls de la pensee russe contemporaine. P., 1971, p. 13.

38 «Die russischen politischen Parteien von 1905 bis 1917». Hrsg von P. Scheibert.
Darmstadt, 1972, S. 5.

Историография трех русских революций 55

модернизации (В. Блеквэл, Р. Кэнет и др.), характеризуя февральскую революцию 1917 г., делают вывод о том, что «первопричины падения са­модержавия следует искать в кризисе, который был спровоцирован разру­шительной войной» 39. По утверждению американского ученого Л. Хайм-сопа, в 60-х годах начала выкристаллизовываться концепция, согласно ко­торой «в период между революцией 1905 г. и началом первой мировой войны в каждой из основных сфер российской жизни происходил процесс политической и социальной стабилизации и, если бы не чрезвычайное на­пряжение, вызванное войной, российское государство было бы спасено от революции или, по крайней мере, от радикального переворота, который пережила Россия с захватом власти большевиками» 40. Эта мысль до са­мого последнего времени доминирует в западной историографии. Так, американский историк Дж. Стефенсон пишет, что «промышленная рево­люция» в России «при наличии времени и без войны могла обеспечить мирную трансформацию русского общества» и.

И все же многие буржуазные авторы, отмечая высокий уровень разви­тия русской промышленности, делают акцент на экономической отста­лости страны вследствие «структурного кризиса в сельском хозяйстве», крайне низкого уровня аграрного производства. Этот кризис, рассуждает западногерманский историк Ю. Нотцельд, невозможно было преодолеть путем привлечения иностранного капитала, как это делалось в промыш­ленности, и таким образом создать необходимый баланс между индустри­альным и аграрным секторами. Более того, согласно рассуждениям Д. Гейера и его коллег, «иностранные займы приблизили Россию, обреме­ненную огромными долгами, прямо-таки к полуколониальному положе­нию» 42.

Из специфики русской экономики делается вывод, что попытка осу­ществить в сельском хозяйстве России модель, ориентированную на ры-ночно-хозяйственный капитализм, была заранее обречена на провал, поскольку-де даже реформы Столыпина игнорировали своеобразные усло­вия страны. По словам того же Гейера, внутриполитический курс России в 1907 —1914 гг. представлял собой репрессивную «стратегию умиротво­рения» (Pazifirungsstrategie), которая не отражала социально-эконо­мической специфики страны, в силу чего этот курс становился все более нерациональным, выражая «непрерывно возрастающую нестабильность традиционной элиты». Но на этом ход мыслей сторонников данной теории не кончается. Согласно утверждениям буржуазных историков (Т. фон Лауэ и др.), в условиях сконструированной ими изначальной отсталости России «большевики открыли новые возможности к действию» 43, тогда как поиски социал-реформистского пути меньшевиками и кадетами не имели никаких шансов на успех. С этой точки зрения первая мировая война не только не прервала процесс растущей стабилизации и прогресса, а, наоборот, временно отодвинула революционное проявление структур­ного кризиса России. Таков круг мыслей буржуазных авторов, обращаю­щихся к аграрной проблематике.

Говоря о политических мерах, которые якобы могли привести к мир­ной перестройке русского общества, кильский ученый Э. Бирт в работе

39 D. G е у е г. Oktoberrevolution. «Revolution und Gesellschaft...», S. 123; «Russian
Economic Development». Ed. by W. В lac well. New York, 1971; R. К а п е t. The So­
viet Union and the Developing Nations. Baltimore, 1974.

40 L. H a i m s о n. The Problem of Social Stability in Urban Russia 1905—1907. «Sla­
vic Review», 1964, December, p. 620.

41 G. Stephenson. Russia from 1812 to 1945. A History. New York, 1970, p. 180;
см. также Н. Jablonowski, Gesammelte Aufsatze. Koln, 1972, S. 156.

42 D. G e у e r. Oktoberrevolution. «Revolution und Gesellschaft.., S. 125.

43 Ibidem, S. 123, 124.

Научные обзоры и сообщения

56

«Октябристы (1905—1913 гг.)» писал, что манифест 17 октября 1905 г.
«представлял шанс к модернизации русского государства без жертв и
насилий революционной трансформации» 4\ Но эта возможность «эволю­
ционной трансформации», рассуждают буржуазные авторы, не была ис*
пользована и затем утерялась. Отмечая тот факт, что лидеры октябристов
А. Гучков и М. Родзянко хотели содействовать проведению империали­
стической политики России, американский историк Дж. Хатчинсон кои- ^
статирует: «Они не понимали тесной связи между осуществлением их
амбиций и индустриальными возможностями России» ".

Изыскиваются альтернативы конституционно-правового характера. Английский историк Д. Хоскинг в книге «Русский конституционный эксперимент» характеризует программу Столыпина как своего рода «кон­ституционный национализм», который имел сходство с тем, что пропове­довал Джозеф Чемберлен в Англии несколькими годами раньше. Для Хоскинга наиболее удачной была «модель октябристов», а не «модель ка­детов». В связи с этим он критикует американских историков П. Аврича и Т. Риха за преувеличение роли Милюкова и иных лидеров кадетского течения46.

Интересно, что некоторые современные буржуазные историки и пра­воведы, характеризуя «конституционную модель» самодержавной России,, считают неправомерным тезис о псевдоконституционализме и карикатуре на конституцию в применении к конституционно-правовому порядку,, установившемуся после революции 1905—1907 гг. Западногерманский правовед Л. Шульц в работе «Конституция России в 1906 г.» выступает против М. Вебера, писавшего в 1906 г. о ее псевдоконституционализме. Шульц считает, что неправомерно говорить о «конституционной фикции»> так как конституция 1906 г. якобы «явилась решающим поворотом в кон­ституционно-правовом развитии России», которая в этом плане эволю­ционировала в сторону Запада ".

Ныне буржуазные историки пытаются маневрировать, приспосабли­ваясь к новой обстановке разрядки напряженности, ставшей возможной в результате политики КПСС и Советского государства. Некоторые пред­ставители буржуазной историографии, по словам П. Дыокса, вынуждены избирать «средний курс между суровым осуждением и мифическим про­славлением СССР» и прибегать к так называемой «балансированной оценке роли Советского Союза на современном этапе всемирной исто­рии» 48.

На вопрос о том, что в действительности представляет этот «средний курс» и «сбалансированная оценка», ответ можно найти в последней ра­боте самого П. Дыокса, отразившей процесс мучительного отказа некото­рых буржуазных идеологов от грубых штампов холодной войны и пере­хода к более трезвому освещению истории. Дыокс готов признать многие неоспоримые факты. Создание Советского Союза, по его словам, «явилось результатом русской революции 1917 г. и оказало глубокое влияние на весь земной шар». Ссылаясь на нашу «Краткую историю СССР», он пи­шет: «Мало кто из западных историков может отрицать это, хотя немно­гие из них согласятся со своими советскими коллегами, что Великая

44 Е. Birth. Die Oktobristen (1905—1913) Zielvorstellung und Struktur. Ein Beitrag
zur rassischen Parteigeschichte. Stuttgart, 1975, S. 235.

45 J. Hutchinson. The Octobrists and the Future of Imperial Russia as a Great
Power. «The Slawic and East European Review». 1972, April, vol. N 119, p. 235; В. Р i n-
c h u k. The Octobrists in the Third Duma 1907—1912. Unv. of Washington Press, 1974,

46 G. H о s k i n g. The Russian Constitutional Experiment. Government and Duma
1907—1914. Cambridge — London, 1973, p. 250.

47 «Russlands Aufbruch ins 20 Jahrhundert 1894—1917». Olten, 1970, S. 47.

48 P. D u k e s. A History of Russia.., p. 207.

Историография трех русских революций

57

Октябрьская социалистическая революция возвестила новую эру в исто­рии советских народов и всего человечества и ознаменовала начало пере­хода от старого эксплуататорского общества к новой социалистической системе». «Союз Советских Социалистических Республик был первым большим обществом, объявившим о своем создании на основе логически построенной идеологии. После 1917 г. стремление идеологии марксизма-ленинизма к тому, чтобы она раскрыла себя не только научным, глобаль­ным и прогрессивным объяснением истории, но также и руководством к ее преобразованию, широко признано во втором и третьем мирах, и в значи­тельной мере — в первом. Поэтому события 1917 г. и последующих лет являются предметом великого спора между сторонниками и противника­ми марксизма-ленинизма» 49.

Необходимо отметить, что в этом «великом споре» марксисты, верные ленинским принципам последовательного отстаивания исторической истины, стремятся донести правду об Октябрьской революции до миллио­нов людей. Буржуазные же авторы вовсе не отказываются от антисове­тизма, а идут лишь по пути отдельных признаний с целью пропаганды произвольно сконструированных концепций, которые являют собой свое­образную форму так называемого «демократичекого антикоммунизма».

«Вероятно,— сетует П. Дьюкс в главе «Россия в новейшее время: Советский Союз»,— рассказ об этих событиях не удовлетворит ни одну из сторон, поскольку автор заимствует аргументы и у той и у другой». Дей­ствительно, на двух стульях трудно усидеть, и это демонстрирует сам Дьюкс. При изложении событий он исходит из того, что Октябрьская ре­волюция 1917 г. «была частью органической эволюции русской истории и ни в каком смысле ни несчастным случаем, ни трагедией, которой можно было бы избежать». В то же время Дьюкс исходит из тезиса западной историографии о том, что «история нового времени и даже сред­невековая история страны оказали очень большое влияние на новое об­щество и помешали ему полностью оправдать большие надежды, которые на него возлагались» 50. Таков антисоветский вывод, раскрываю­щий подлинную суть концепции П. Дьюкса.

Действительно, советское общество не оправдало надежд буржуазных историков на его «перерождение», «отказ от интернациональных принци­пов, провозглашенных в Октябре 1917 г.» и т. д. Это разочарование и предопределило «хрупкий компромисс», которого хотел избежать П. Дьюкс в своей концепции. И все же твердая поступь социализма ока­зывает благотворное воздействие на многих буржуазных авторов. В нема­лой степени этому способствует советская историческая паука, руковод­ствующаяся ленинским принципом исследования социальных явлений.

В буржуазной историографии отбор и интерпретация фактов произво­дятся в соответствии с моделированием отмеченных выше концепций. Факты игнорируются, если они противоречат этим моделям. Профессор Лиопского университета П. Сорлен в рецензии на сборник материалов коллоквиума западных историков по революции 1917 г. («Революционная Россия») не без основания отметил, что доклады Р. Пайпса, Э. Карра и Э. Рюбеля при некотором различии их отправных точек совпадают как по основному содержанию, так и по аргументации, ибо авторы «мало счита­ются с самими фактами, а больше уделяют внимание отбору фактов под определенным политическим углом зрения» ". В этом плане нельзя не отметить, что буржуазные ученые, тенденциозно подходя к отбору исто­рических источников, широко вовлекают в сферу научного оборота пер-

49 Ibidem, p. 206, 207.

50 Ibidem, p. 207.

51 «Revue historique», 1971, Avril — June, p. 580.

Научные обзоры и сообщения

5$

сональные архивы кадетов, меньшевиков, троцкистов, эсеров, а также представителей иных партий и организаций, противостоявших большеви­кам. Например, в книге сотрудника Русского центра при Гарвардском университете А. Ашера «Павел Аксельрод и развитие меньшевизма» при­водятся материалы, раскрывающие близость взглядов Аксельрода, Каут­ского и Берпштейпа по многим вопросам (игнорирование политического-потенциала крестьян и т. д.) 52.

Таким образом, буржуазные историки, считая «применение марксизма к интерпретации истории России невозможной задачей» 53, пытаются про­пагандировать ныне слегка модернизированные историографические кон­цепции меньшевиков, кадетов, эсеров и троцкистов.

Поэтому сейчас весьма остро стоит вопрос об аргументированном кри­тическом разборе как старых историографических моделей наших идеоло­гических противников, так и различных новых извращений истории пролетарского этапа революционного движения в России, связанных с протаскиванием тезисов об изначальной и закоренелой отсталости страны и «пассивности» российского рабочего класса или надуманной «теории мо­дернизации». Этому в значительной мере будет способствовать разоблаче­ние субъективистских источниковедческих приемов западных историков, которые под видом введения в научный оборот новых документов из лич­ных архивов представителей антисоветской эмиграции стремятся оживить их старые псевдонаучные историографические концепции. Наряду с раз­вертыванием действенной марксистской критики позиций наших идеологи­ческих противников перед советскими историками стоит не менее слож­ная и ответственная задача дальнейшего совершенствования методоло­гии, идейного и теоретического уровней своих исследований, исключаю­щих малейший отход от классовых позиций.

УДК 947

52 A. Ascher. Pavel Axelrod and the Development of Menshevism. Cambridge
(Mass.), 1973.

53 M. M a 1 i a. Backward History in a Backward Country.., p. 39